Судьба в белом халате

Следующие сорок восемь часов стали для Дженны настоящим спуском в ад. Она звонила — бесконечные гудки обрывались механическим голосом автоответчика. Она писала сообщения — от коротких «Прости меня» до длинных, путаных исповедей, полных боли и раскаяния. Но ни одно из них не было отмечено как прочитанное. Когда она приехала в больницу, всё стало еще хуже. Стерильные коридоры, которые раньше казались ей местом надежды, теперь дышали холодом. Медсестры, которые раньше улыбались ей и шепотом называли «девушкой доктора Майерс», теперь смотрели сквозь неё или отводили глаза.  — Доктор Майерс на операции, — сухо ответила дежурная медсестра, даже не поднимая головы от монитора. — Но она уже восемь часов там... я могу подождать в ординаторской? — с надеждой спросила Дженна. — Посторонним в ординаторскую нельзя. И доктор Майерс оставила четкое распоряжение: никаких посетителей. Никаких исключений. Дженна вышла на улицу, чувствуя, как внутри всё сжимается от ужаса. Она была вычеркнута. Стерта из жизни Эммы одним точным, профессиональным движением, словно некрозная ткань. На второй день отчаяние достигло пика. Дженна поняла, что в больнице она Эмму не достанет — та забаррикадировалась за авторитетом и профессиональными обязанностями. Был только один путь. В семь вечера Дженна приехала к дому Эммы. Она знала, что та вряд ли вернется рано, но она была готова ждать вечность. Она села на ступеньки перед входом в подъезд, обхватив колени руками. Вечер был прохладным, ветер пробирал до костей, но Дженна почти не чувствовала холода. Фантомная боль в груди была куда сильнее. Прошел час. Второй. Третий. Соседи заходили и выходили, подозрительно поглядывая на бледную девушку, сидевшую в тени. Ночь вступила в свои права, город затих, и только редкие машины прорезали темноту фарами. Около двух часов ночи к дому медленно подъехал знакомый внедорожник. Дженна вскочила, её ноги затекли и отозвались сотнями иголок, но она едва обратила на это внимание.  Эмма вышла из машины медленно, словно каждое движение давалось ей с огромным трудом. Она даже не сразу заметила Дженну. Она стояла у двери, прислонившись лбом к холодному металлу, и просто дышала. В свете тусклого фонаря она выглядела пугающе: лицо осунулось, под глазами залегли глубокие тени, плечи, всегда такие прямые и уверенные, теперь были безнадежно опущены. — Эмма... — тихо позвала Дженна. Эмма вздрогнула и медленно повернула голову. Её взгляд был пустым. В нем не было ярости, не было обиды. Только бесконечное, ледяное равнодушие. — Уходи, Дженна, — голос Эммы был хриплым и безжизненным. — Я слишком устала для этого. — Я ждала тебя пять часов, — Дженна сделала шаг вперед, её голос дрожал. — Пожалуйста, Эмма. Не выгоняй меня. Просто дай мне сказать. — О чем? — Эмма наконец выпрямилась, приложив ключ к домофону. — Ты всё сказала в пятницу. Очень громко и очень доходчиво. Ты озвучила то, что я сама всегда о себе подозревала. Что я — не человек. Что я — механизм. И знаешь что? Мне стало легче. Механизмам не нужно спать, им не нужно сочувствие, и им уж точно не нужны отношения. — Это была ложь! — выкрикнула Дженна, и слезы брызнули из её глаз. — Я была зла, я была обижена, я вела себя как последняя эгоистка, но я ни секунды так не думала на самом деле! Эмма, ты самый человечный, самый добрый человек, которого я знаю. Эмма горько усмехнулась, открывая дверь. — Ты опоздала с комплиментами, Дженна. Ты вскрыла рану и засыпала её солью. Я не хочу больше чувствовать. Это мешает мне оперировать. Она вошла в подъезд, и Дженна, не раздумывая, бросилась следом, успев подставить ногу, прежде чем дверь захлопнулась. — Эмма, пожалуйста! — Дженна схватила её за локоть. — Ты можешь ненавидеть меня, можешь никогда больше ко мне не прикасаться, но не закрывайся от мира. Не превращайся в то, чем ты не являешься. Эмма остановилась у лифта. Она долго смотрела на руку Дженны на своем рукаве, а потом подняла глаза. В них на мгновение промелькнула такая острая, невыносимая мука, что Дженне стало трудно дышать. — Заходи, — коротко бросила Эмма. — Десять минут. Больше я не выдержу. В квартире было темно и тихо. Эмма не зажгла верхний свет, включив только тусклую лампу в прихожей. Она бросила ключи на столик и прошла на кухню, наливая себе стакан воды. Дженна стояла в дверях, не решаясь пройти дальше. — Эмма, Наоми рассказала нам всё, — начала Дженна тихим голосом. — О том, как ты приехала к ней... О том, что ты не ела и не спала. Я... я не знала, что в больнице была эпидемия. Я видела только то, что мне не отвечают. Я думала только о себе. Эмма молча пила воду, глядя в окно на ночной город. — Мама была права, — продолжала Дженна, её голос сорвался на рыдания. — Я повела себя как капризный ребенок. Я требовала от тебя невозможного, когда ты отдавала всю себя другим. Я назвала тебя холодной, потому что сама испугалась своего одиночества. Но правда в том, что ты — самое теплое, что было в моей жизни. Твои руки, когда ты обнимаешь меня... твой взгляд, когда ты думаешь, что я не вижу... Это не машина, Эмма. Это всё любовь. И я её не заслужила. Эмма поставила стакан на стол. Её руки всё еще слегка дрожали. — Знаешь, что самое страшное? — заговорила она, не оборачиваясь. — Когда ты кричала на меня... там, у своих родителей... часть меня была согласна с каждым твоим словом. Я стояла там и думала: «Она права. Я уродка. Я не умею жить как нормальные люди. Я приношу только боль тем, кто рядом со мной».  Она наконец повернулась к Дженне. Её лицо в полумраке казалось маской. — Я пять лет строила этот барьер. Пять лет я была просто «доктором Майерс», потому что так было безопасно. А потом пришла ты. И я поверила... я действительно поверила, что могу быть кем-то еще. Что у меня может быть дом, семья, воскресные ужины. И в ту секунду, когда ты начала меня уничтожать при всех, я поняла, что совершила ошибку. Я вышла на открытое пространство без брони. И ты выстрелила в упор. Дженна сделала шаг к ней, протягивая руки, но Эмма невольно отшатнулась. Это движение было больнее любых слов. — Я не хотела стрелять, Эмма! Я просто... я была дурой. Прости меня. Пожалуйста, накажи меня как угодно, но не молчи. Не смотри так, будто меня не существует. — А как мне смотреть? — Эмма подошла ближе, и теперь её голос звучал не холодно, а надломленно. — Ты понимаешь, что ты сделала? Ты разрушила доверие, которое я собирала по крупицам. Каждый раз, когда я теперь буду задерживаться на операции, я буду думать: «Дженна сейчас сидит дома и ненавидит меня. Дженна думает, что я машина». Каждый раз, когда я буду уставать, я буду бояться идти к тебе, потому что я могу снова оказаться «недостаточно живой» для тебя. — Нет! Этого больше никогда не будет! — Дженна упала перед ней на колени, обхватив бедра Эммы руками. — Я буду ждать тебя хоть вечность. Я буду привозить тебе еду в больницу, я буду просто сидеть в коридоре, чтобы ты знала, что я рядом. Я выучу каждый твой график, я буду твоей опорой, а не твоим грузом. Пожалуйста, Эмма... не выбрасывай нас. Не выбрасывай меня. Эмма замерла. Она смотрела сверху вниз на плачущую девушку, на ту, что заставила её сердце биться быстрее, и на ту, что разбила его вдребезги. Её рука непроизвольно потянулась к волосам Дженны, но замерла в нескольких сантиметрах. — Ты просишь шанса, — тихо сказала Эмма. — Но ты понимаешь, что я не смогу измениться за один день? Я всё еще буду пропадать в больнице. Я всё еще буду приходить домой выжатой и молчаливой. Это моя жизнь. И если ты не готова принять её всю, со всеми её смертями и усталостью... то лучше уходи сейчас. Пока шрамы еще не затянулись. Дженна подняла голову, её лицо было мокрым от слез, но взгляд стал твердым. — Я принимаю всё. Твою работу, твою тишину, твою усталость. Всё, что делает тебя Эммой Майерс. Я просто хочу быть рядом. Позволь мне доказать это. Позволь мне хотя бы попробовать залечить то, что я натворила. Эмма долго молчала. Тишина в квартире стала почти осязаемой. Наконец, она тяжело вздохнула и опустила руку на плечо Дженны. Её пальцы едва заметно сжались. — Вставай, — негромко произнесла Эмма. — Тебе нельзя быть на холодном полу. Ты и так вся дрожишь. Она помогла Дженне подняться. Между ними всё еще стояла стена — высокая, невидимая, выстроенная из разочарования и усталости. Но в этой стене, кажется, появилась первая, крошечная трещина. — Я не обещаю, что завтра всё будет как прежде, — сказала Эмма, отходя на шаг и снова надевая маску спокойствия. — Мне нужно время. Много времени, чтобы снова начать доверять. И сейчас... сейчас я просто хочу спать.  — Я уйду, если ты хочешь, — прошептала Дженна, боясь спугнуть этот хрупкий момент. Эмма посмотрела на неё — на её красные глаза, на то, как она кусает губы от волнения.  — На улице три часа ночи. Оставайся. Спи в гостевой комнате. Но завтра... завтра мы начнем с начала. Без криков. Без претензий. Просто... попробуем дышать в одном пространстве. Для Дженны это «попробуем» прозвучало как самый прекрасный симфонический оркестр. Она знала, что путь будет долгим и трудным. Знала, что Эмма еще долго будет закрываться при малейшем намеке на конфликт. Но шанс был дан. И на этот раз она была готова бороться за него до последнего вздоха. Когда Эмма ушла в свою спальню и закрыла дверь, Дженна осталась стоять в прихожей. Она коснулась стены, чувствуя холод бетона, и впервые за три дня глубоко вдохнула. Она сделала первый шов. Теперь нужно было время, чтобы рана затянулась.