Странные маленькие истории из жизни Жоржа Помпиду

Наверное, Жорж так и не смог искренне полюбить Париж. Казалось бы, его жадная до жизни натура должна была чувствовать себя в этом городе, огромном и многолюдном, похожем на бурлящий плавильный котел, как рыба в воде; меж тем, чем старше Жорж становился, чем больше ответственности взваливал на свои плечи, тем отчетливее ощущал, как столица стесняет его, заманив в невидимую душащую петлю. Уже будучи премьер-министром, он чувствовал, что Париж превратился для него в клетку, куда его, Жоржа, посадили, как редкое и неизученное животное, и выставили на всеобщее обозрение, под вездесущий прицел коллег, журналистов, оппозиции. Жорж был готов смиряться с этим, зная, что делает то, что должен, но не единожды по вечерам, отдыхая от трудов праведных, позволял себе помечтать о том, как, выйдя в отставку и передав управление Францией тем, кто будет этого достоин, поселится вместе с Клод в Кажаре, подальше от столичных страстей и интриг, и будет вести существование ничем не примечательного сельского обывателя — мелкие домашние заботы, неспешные прогулки на свежем воздухе, визиты друзей и членов семьи, чтение книг у камина да просмотр вечерних телепрограмм… Что ж, планы Жоржа на жизнь куда как редко совпадали с планами, которые жизнь имела в отношении самого Жоржа. Ничего неудивительного не было в том, что и со смертью в итоге получилось то же самое. Кажар и его окрестности всегда напоминали ему места, где он родился и провел первые несколько лет жизни, куда возвращался на летние каникулы и после того, как родители его перебрались в Альби: как и положено всем детям, целыми днями пропадал на улице, играл с деревенскими мальчишками в догонялки, гонял на велосипеде к реке — в общем, сполна наслаждался чувством свободы, доступной лишь тем, кто не связывает себя жизнью в большом городе и каждый день проводит в немом диалоге с природой. По чувству этому Жорж — вначале безотчетно, но все более и более осознанном с каждым годом, проведенным вдали от этих мест, — тосковал всю свою жизнь; поэтому, когда жизнь его подошла к концу, отчего было не вернуться хоть ненадолго туда, где она получила свое начало? В Монбудифе ничего не изменилось. Все осталось точно таким, как Жорж помнил из детства; он удивился этому еще тогда, когда приезжал сюда во время президентской кампании, и тогда же, помнится, подумал, насколько же на деле ничтожны те изменения, которые лишь из столицы выглядят коренными и всеобъемлющими, переворачивающими уклад жизни с ног на голову. Здесь, в долинах, потерявшихся меж горами, время будто остановилось: люди жили здесь точно так же, как и во времена, когда Жорж был ребенком, а может, и так же, как за сотню, двести лет до этого; скорее всего, и через десятилетия для них не поменялось бы ничего, ведь неизменными остались бы тихие утренние рассветы, мерное течение рек и молчаливое спокойствие озер, вечерние переклички птиц в лесах, окутавших склоны гор, что некогда были вулканами, изрыгали огонь и пепел — а теперь, погасшие, впавшие в спячку, встречали те короткие минуты перед закатом, когда воздух, подсвеченный последними лучами солнца, напитывается золотым и алым. Все остальное — правительственные пертурбации, парламентские дискуссии, реформы, предвыборная грызня всех со всеми, — здесь, в пространстве, будто бы начисто оторванном от действительности, не имело никакого значения. Здесь можно было вдоволь отдаться покою — чувству, по которому Жорж успел уже порядком соскучиться. Солнце опускалось за горы, и земля у Жоржа под ногами постепенно покрывалась тенью. В траве проклюнулись уже первые цветы, и от того казалось, что на зеленое полотно вокруг брызнули белой и голубой краской; иногда налетал ветер, и полотно шевелилось, будто речная гладь. Нотки шума со стороны деревни постепенно затихали, уступая место ровной, убаюкивающей тишине; Жорж стоял, подняв лицо к небу, посреди этой тишины и улыбался.