Странные маленькие истории из жизни Жоржа Помпиду

«Обнимаю вас». Иногда (очень редко) Жорж представлял себе, как именно это могло бы произойти. В чем была причина подобных мыслей — он не знал. «Де Голль всегда был чудовищно холоден с близкими», — сказал ему однажды Ги Ротшильд, и Жорж не стал пререкаться, хотя уверен был про себя, что это совсем не так. Генерал действительно всегда отличался сдержанностью в проявлениях своих привязанностей, но Жорж знал, что эта черта его характера происходит вовсе не от бесчувственности и равнодушия. В Генерале не было холодности — просто он многое переживал, никак не распространяясь об этом, и закрывался, замыкался в себе, если речь заходила о личном: о приятельстве ли, о родственной связи или о дружбе (о чем-то более интимном Жоржу хватало деликатности не то что не спрашивать — не думать). Но Генерал доверял Жоржу — в этом у последнего не было сомнений. Генерал подпустил его к своей персоне, пожалуй, ближе, чем кого бы то ни было из помощников и соратников — и в то же время Жорж всегда затруднялся четко определить собственную при нем роль. Кто-то вроде названого сына? Слишком самонадеянно, хоть Ги и утверждал обратное. Великий визирь и главнейший советник? Будущий преемник? Дофин? Несомненно — но этого было как будто недостаточно. Как будто оставалось еще что-то, что нужно было описать, обозначить — а Жорж чуть ли не впервые в жизни ощущал, что ему не хватает слов. Друг? «Может быть», — осторожно предположил Жорж, пытаясь мысленно взвесить свой ответ: похоже на правду? Разве что с некоторыми оговорками: все же другом, по мнению Жоржа, стоит называть человека равного, а его собственное отношение к Генералу всегда было слишком… почтительным. Даже трепетным в чем-то, пусть Жорж был далек от слепого бездумного поклонения, которому сдавались многие вокруг него и которое отчаянно всем вредило, когда речь шла о решении государственных вопросов. Но Генерал, как бы то ни было, был особенным. Невозможно было относиться к нему, как к обычному человеку, и даже его эмоциональная скупость воспринималась Жоржем как должное — тем ценнее были редкие, но несомненно искренние знаки расположения с его стороны… «Обнимаю вас». Три слова рухнули на Жоржа, как что-то очень тяжелое, бьющее прямо по голове. Ему потребовалась секунда-две, чтобы прийти в себя, и за это время де Голль успел положить трубку — связь прервалась, из телефона посыпались короткие гудки, и они почему-то стали для Жоржа подтверждением: он не ослышался. — Что? Что он сказал? — громким шепотом надрывался мечущийся рядом Жобер. Жорж посмотрел на него — как он смутно осознавал, взглядом совершенно отсутствующим, — и произнес медленно: — Что заседание кабинета переносится. Генерал уезжает в Коломбэ. — А еще что? — Жобер, чтоб его, не отставал. — Простите, но… у вас был такой вид… «Посмотрел бы я на тебя, если бы Генерал тебе такое сказал», — подумал Жорж с противоречащей ситуации веселостью. Ничего смешного с ними всеми не происходило уже несколько недель, а теперь, после этого странного разговора, Жорж исполнился предчувствием, что главная катастрофа ждет впереди, и слова Генерала, так потрясшие его — лишь первое к ней вступление, легкая увертюра. — Ничего важного, — сказал Жорж, опуская телефон на рычаг и в то же время отчаянно борясь про себя с диким, еще более неуместным, чем все остальное, желанием перезвонить. Зачем? Сказать что-то самому? Спросить, что это значило? Но сложно понять такие слова превратно — в представлении Жоржа у них мог быть только один смысл, просто до того он не сочетался с Генералом, с его обычной манерой себя вести, что Жорж против воли возвращался к тому моменту на протяжении всего суматошного, наполненного переживаниями дня, и позже, когда все улеглось, Генерал вернулся, Франция снова была спасена, а опальный премьер-министр отправился «в резерв Республики». Если бы Жорж успел сказать «Постойте»? Не дал де Голлю оборвать звонок? Что бы он мог сказать тогда ему? Нужно ли было что-то говорить? Они никогда не возвращались к этому разговору. Генерал, когда они с Жоржем увиделись на следующий день, как будто превратился в живое оплощение римской фаланги — сомкнул щиты, ощетинился выставленными вперед остриями копий, — и у Жоржа не хватило духу задать прямой вопрос. Тем более, обсуждения требовали намного более существенные вещи, чем какая-то случайная фраза, явно вырвавшаяся сгоряча, родившаяся по вопиющему недосмотру — крошечная погрешность, ошибка из тех, которые совершают, вне всякого сомнения, даже величайшие из людей. И все же Жорж иногда представлял себе это. У де Голля, как ему казалось, руки были чуткими, очень теплыми, и когда он притягивал Жоржа к себе, это тепло обволакивало их обоих, и тонули, рассеивались в нем любые слова и мысли. От де Голля, как ему казалось, пахло одеколоном и чернилами, и Жорж, прижавшись к его плечу, умиротворенно позволял этим запахам проникнуть в свои легкие, окутать свою голову, пропитать свою кровь. Де Голль, как ему казалось, ждал ответного объятия, и Жорж обнимал его тоже — горячо и бережно одновременно, — и тянулся к нему, чтобы соприкоснуться щеками, лицо к лицу, выдох к выдоху и кожа к коже, и все это выглядело… правильным. Даже больше — нужным. Необходимым. Как они вообще могли столько времени обходиться без этого? Думать так было если не крамольно, то постыдно, но Жорж, к собственному слабому удивлению, не испытывал никакого стыда. Только опустошающую горечь, будто его собственная глупость и малодушие стоили ему намного больше, нежели он полагал — и сердце его сжималось и заходилось в судороге, как от внезапного ошеломляющего испуга. Наверное, во всем этом был какой-то смысл, но Жорж, всегда жадный до познания нового, предпочитал не вникать в него — во имя сохранности собственной картины мира и всего того, что он полагал для себя за ценность. Их с Генералом отношения давно уже не переходили черту ледяного нейтралитета, и про себя Жорж мог только удивиться, как въелся в его душу и мозг незначительный эпизод, до которого самому Генералу, конечно, давно уже не было никакого дела. Ведь не было же?