Странные маленькие истории из жизни Жоржа Помпиду

Темные, странные, страшные времена наконец-то подошли к концу. Спустя два года после Освобождения ничто в Париже не напоминало о войне и оккупации: все свастики и немецкие таблички, конечно, убрали в первые же дни и торжественно сожгли прямо на тротуарах, но вернуть жизнь в привычную колею удалось далеко не сразу, и в первую очередь — устранить перебои в поставках масла, муки, овощей. Еще зимой Клод жаловалась, что ей приходится проводить по несколько часов в очереди в булочную, но месяц шел за месяцем, и достать хлеб, да и другие продукты, понемногу становилось легче. В то же время иногда было сложно поверить, что война кончилась и жизнь скоро станет такой же, какой была до вторжения — поэтому, заглянув как-то вечером в лавку колбасника по пути домой, Жорж испытал немалое потрясение, увидев на прилавке куски свиного отруба — сочные, поблескивающие жиром, на вид совершенно настоящие (хотя Жорж не исключал, что за прошедшее время забыл, как должно выглядеть настоящее, а не консервированное мясо). — Что-то желаете? — спросил у него колбасник, увидев, что Жорж стоит, как вкопанный, и рта не может раскрыть. — Д… да, — пробормотал Жорж, вытаскивая из кармана бумажник. К мясу пришлось, разумеется, запастись еще и бутылкой вина, и кое-какими закусками — в общем, увидев Жоржа со всеми его покупками на пороге, Клод изумленно воскликнула: — Сегодня какой-то праздник? — Нет, — проговорил Жорж, аккуратно водрузив свою ношу на стул в прихожей. — Но разве нужен повод, чтобы как следует наслаждаться жизнью? Клод понимающе улыбнулась. Несомненно, и ей было иногда сложно свыкнуться с мыслью, что самое тяжелое, изматывающее и наполненное угрозами время в их жизни навсегда осталось позади. — Переоденься, я все приготовлю, — сказала она, забирая покупки на кухню. Прислугой они так и не обзавелись — во время войны это было невозможно, и в уходе за маленькой квартирой, расположенной на улице Жосе-Мария де Эредиа, приходилось полагаться на одни лишь собственные силы. Большую часть обязанностей по дому взяла на себя Клод и, кажется, успела в достаточной степени к ним привыкнуть — во всяком случае, ей не потребовалось много времени, чтобы превратить всю принесенную Жоржем снедь в ужин, сытный, по-своему весьма изысканный - особенно после нескольких лет, проведенных на консервах, неуловимо отдающих на вкус не то затхлой водой, не то машинным маслом. Теперь же все было как прежде, будто война и сопряженные с нею бедствия всем приснились: ели, собравшись за столом, под аккомпанемент стоящего на подоконнике радио, где как раз транслировали музыкальную передачу; заглянувшие в окна сумерки разогнали уютным, ровным светом напольной лампы, а затем, уложив Алена, остались сидеть в гостиной, разлив по бокалам вино, что еще оставалось на дне бутылки. — Как ты думаешь, — спросила Клод, тесно прижавшись к плечу Жоржа и голову повернув так, чтобы видеть, хоть и немного снизу вверх, его лицо, — что будет дальше? Он ответил, почти не раздумывая: — Надеюсь, что после всего случившегося человечество исчерпало свой лимит несчастий и потрясений, по меньшей мере, на ближайшие лет сто, и впереди нас ждут лишь несомненно приятные вещи… В последнем Клод была готова с ним согласиться — смотрела на него безотрывно, и глаза ее сверкали так, что невозможно было не понять намек. Вино осталось на столе позабытым и бесполезным; повернувшись к Клод всем телом, Жорж мягко положил руку ей на талию, потянулся поцеловать ее приоткрытые губы — и тут прямо за их спинами раздался робкий, расстроенный голос Алена: — Мам? Пап?.. Жорж едва не подпрыгнул, будто его едва не застали за чем-то куда более непристойным, чем объятия с собственной женой. — Что случилось? — спросил он, оборачиваясь — Ален стоял в дверном проеме, потирая глаза рукавом, босой и в пижаме, явно только что выбравшийся из постели. — Почему ты не спишь? — Не получается, — пожаловался тот, — мне все время снятся… снятся сирены. Они мне не дают уснуть. Жорж и Клод сочувственно переглянулись. Будучи в возрасте, в котором затруднительно осмыслять происходящее в мире вокруг в полной мере, Ален ужасно боялся сигналов тревоги, что то и дело прокатывались по Парижу по мере приближения союзных войск — прятался, зажимая руками уши, и непросто было успокоить его в такие мгновения. Звуки, так его пугавшие, не желали оставлять его даже сейчас, когда опасность давно миновала, и Жорж задавался вопросом, не останутся ли воспоминания о пережитом страхе с Аленом навсегда. — Хорошо, пойдем, — сказал он, поднимаясь, улыбаясь Клод кротко и чуть виновато — но она, кажется, этого не заметила, обеспокоенная не меньше него самого. — Я тебе почитаю, хочешь? Ален шмыгнул носом. — Хочу. Свет в детской Жорж включать не стал, зажег только ночник у кровати, потом проследил, чтобы Ален забрался под одеяло, и сказал ему, понизив голос до таинственного шепота: — Рассказать про настоящих сирен? Ален уставился на него вопросительно. — Настоящих? — Настоящие сирены — прекрасные, хоть и опасные создания, — касаясь его волос, размеренно и умиротворяюще заговорил Жорж. — Наполовину они похожи на птиц, и наполовину — на красивых женщин. Очень красивых. — Как мама? И все-таки в свои небольшие годы Ален проявлял неплохую способность, что называется, зрить в корень. — Как мама, — согласился Жорж и продолжал. — И их пение никого не пугало — наоборот, оно было так красиво, что ни один человек не мог ему сопротивляться. Кроме одного — Одиссея, который плыл мимо их острова, направляясь с войны домой, на свой родной остров… Что-то будто легко толкнуло его в грудь, мимолетно коснулось сердца — щемящее, ностальгическое чувство, которое Жорж каким-то непостижимым образом умудрился пронести через войну не просто уцелевшим, но нетронутым совершенно; вокруг него восстановился просторный, наполненный светом и жарким воздухом зал школы в Альби, где читал Жорж всем собравшимся, всем, кто мог его слышать — даже самому солнцу, что светило в тот день как будто особенно ярко, — переведенный им отрывок из «Одиссеи», который принес ему первую премию на Concours Général. В последние годы Жорж не возвращался мысленно в тот момент, будто подобные воспоминания были для него под запретом, будто обратиться к ним значило выдать себя - но теперь все было как прежде, миражи рассеялись, можно было вздохнуть полной грудью, ничего перед собой не утаивая и не боясь. — «…и громко запели сирены: — К нам, Одиссей многославный, великая гордость ахейцев! Останови свой корабль, чтоб пение наше послушать. Ибо никто в корабле своем нас без того не минует, Чтоб не послушать из уст наших льющихся сладостных песен И не вернуться домой восхищенным и много узнавшим…» Жорж не раздумывал всерьез, что все еще помнит этот текст наизусть — будто только вчера закончил корпеть над ним днями и ночами, терзая словари, доводя свою работу до совершенства. Кто-то бы сказал наверняка, что выбор его банален донельзя — Гомера не пытался переводить только ленивый, — и Жорж мог бы согласиться с этим, но ему было все равно. «Одиссея» поселилась в его сердце с той секунды, как он прочел первую строчку; выверенное сплетение гекзаметра напомнило течение, которому хочется отдаться и плыть по нему, не прикладывая для этого ровным счетом никаких усилий — и Жорж плыл, расслабленный совершенно, и тогда, и сейчас, когда знакомые строки одна за другой срывались с его губ, а он даже не вспоминал их — на то не было нужды, ведь все это время они были с ним, будто Жорж составлял с ними неразделимое целое. Говорят, в книгах мы ищем отражение собственных чувств, переживаний, жизненных перипетий; литература позволяет нам чувствовать, что в своих бедах и радостях мы никогда не будем одиноки, и именно поэтому она так ценна для всего рода человеческого, и именно поэтому она никогда не умрет. Почему же именно гомеровская поэма пришлась Жоржу так по душе с самой ранней юности? Он не думал, что может дать точный ответ на этот вопрос, только предполагал: ему очень хотелось верить, что в конце любого, самого долгого, дальнего, невероятного странствия его будет ждать дом. Пение сирен стихло; преодолев испытание, корабль Одиссея двинулся дальше. Ален крепко спал: течение слов расслабило, убаюкало и его. Стараясь не производить ни звука, Жорж прокрался в коридор и там, к собственному изумлению, чуть не столкнулся нос к носу с Клод. — Слышал бы ты себя со стороны! — сказала она шепотом, взглядом указывая на закрывшуюся дверь детской. — Я не смогла удержаться. Тоже подошла послушать. Ты не думал стать оратором? Или артистом? — Никогда, — честно ответил Жорж, не упуская возможности, чтобы обнять ее. — В жизни есть занятия намного более интересные… и все-таки, на чем мы остановились?