Странные маленькие истории из жизни Жоржа Помпиду

За сутки их полк преодолевал не больше километра. Война длилась уже несколько недель, а Жорж так и не встретил врага лицом к лицу — ни солдат, ни орды танков, машин и орудий, рассказы о которых, обрастая все новыми подробностями, переходили из уст в уста. Все, что видел он — отступление, торопливое и изматывающее, похожее больше на бегство, которому лишь для виду попробовали придать некую упорядоченность. Маршировать по переполненным дорогам было невозможно, и все, что оставалось Жоржу, как и его сослуживцам — медленно, крошечными шагами плестись в гигантском, растянувшемся от горизонта до горизонта людском потоке. Вокруг скрипели старые, нагруженные пожитками велосипеды, фырчали, распространяя удушливый выхлоп, машинные двигатели, вынужденные работать почти вхолостую, у обочин валялись чьи-то брошенные вещи и лошади, находящиеся при последнем издыхании — многие из них не выдерживали, падали и умирали тут же, посредь дороги, а их оттаскивали в сторону и бросали, как мешки с мукой, которую протравила плесень. Люди были упрямее лошадей. Люди продолжали идти: кто-то, как Жорж — сжав сильнее зубы, чтобы не тратить понапрасну силы, кто-то — крича, плача, стеная на свою судьбу или молясь Богу об ее облегчении. Последним Жорж слабо завидовал — верь он без всяких сомнений в существование сверхъестественной силы, которая сохранит его, если достаточно истово ее попросить, то ему, скорее всего, было бы легче. Но он никогда не был религиозен, ему не на кого было положиться в те июньские дни, наполненные монотонным, бессмысленным побегом от невидимого врага. В Бога он не верил; Клод была далеко, и он не знал, увидятся ли они еще когда-нибудь; от родины, о которой так любили поговорить командиры и агитаторы, с каждым днем оставалось все меньше и меньше: где-то далеко и в то же время буквально на глазах Жоржа она расползалась на клочья, все равно что облако, гонимое по небу ветром. Наверное, никогда и нигде он не чувствовал собственное одиночество так остро и беспросветно, как в этой толпе, окруженный со всех сторон теми, кто был так же беспомощен и потерян, как и он сам. Впереди была Луара. Жорж чувствовал это благодаря доносящемуся до него ветру, который пробирался под воротник и приятно холодил взмокшую шею. Жара в последние дни усилилась, и воды подчас недоставало — по крайней мере, во фляге Жоржа не оставалось столько, чтобы он мог позволить себе такую роскошь, как выплеснуть пару пригоршней себе за шиворот. Нужно было дотерпеть до другого берега — там должны были объявить долгожданный привал… Оглушительный свист, разорвавший воздух, сразу отбросил прочь все другие звуки — и стоны, и жалобы, и ругань тех несчастных, кто шел вместе с Жоржем в колонне, пропали тут же, оказавшись несоизмеримо слабыми и незначительными. Затем что-то громыхнуло, как показалось Жоржу — совсем рядом; он не успел понять, что происходит, а его сбило с ног, отнесло в сторону и опрокинуло прямо на очередной лошадиный труп. — Что… — он попробовал подняться, тряся головой, чтобы отогнать метнувшихся ему в лицо мух, и тут же загрохотало еще, ближе и громче, так что Жорж несколько секунд слышал только звон в ушах, а потом, когда тот чуть рассеялся, наконец-то услышал крик. Кричали гражданские, бросившиеся к мосту, в беспорядке толкая и сминая друг друга — этой человеческой волной оказались снесены и солдаты, хоть и разнесся над ними офицерский окрик: — На позиции! Занять позиции! Жорж обернулся туда, где были насыпаны невысокие курганы, долженствующие прикрывать отход — там уже засуетились, забегали артиллеристы, разворачивая в нужную сторону огромную черную пушку. По небу стрелами метнулись самолеты — сколько их было, Жорж не считал, но один из них пронесся прямо над его головой, и он вновь припал к земле, прикрывая ладонью макушку. Все вокруг него сотряслось и перевернулось, и он подумал на секунду, что умирает, но пугающее наваждение тут же исчезло — Жоржу повезло, он был невредим, просто его порядком засыпало с головы до ног теплой, крошащейся на зубах землей. — Отступаем! Отступаем! Он все же смог подняться, наспех вытер ладонью бегущую по виску кровь. К грохоту бомб, сыплющихся с неба, добавился теперь и грохот пушки, палившей им навстречу; Жорж не мог оценить, была от нее польза или нет, потому что стремглав бросился к мосту, где в это время разверзся самый настоящий ад. Ему самому удалось забраться в кузов проезжающего мимо фургона — вернее, его практически затащили туда, схватив за руки и за шкирку, — а бомбы продолжали падать, поднимая целые фонтаны воды, и люди метались и давили друг друга, запертые меж перилами, точно животные в загоне, услышавшие свист хлыста. Фургон вез Жоржа к другому берегу ужасающе неторопливо, почти продираясь через всеобщее безумие, через месиво из тел, через плотную пелену шума; что же до самого Жоржа, то он не мог сделать ничего, кроме как смотреть широко раскрытыми глазами на лица тех, кому не повезло так, как ему, и кому он ничем не мог помочь, и повторять про себя одну и ту же фразу, слишком похожую на молитву: «Только не в мост, иначе нам точно конец». Пожалуй, какая-то искра религиозности в нем все-таки обнаружилась. — Что, Помпиду? — такими словами встретил его Перальди, командующий батальоном. — Как вам настоящая война? «Как дерьмо», — чуть не ответил ему Жорж, но чудом сдержался, молча отвел взгляд. Их отношения с командующим не складывались с самого начала: наверное, Жорж не был по природе своей склонен к беспрекословному подчинению кому бы то ни было, и на каждый приказ у него находилось собственное мнение, полностью противоречащее мнению командования. Дошло однажды до того, что Перальди пригрозил ему расстрелом — дело было еще на Сомме, Жорж отчаянно желал сделать вылазку, чтобы разыскать отставший взвод, который мог угодить в окружение, и довел Перальди до того, что тот заорал, брызгая слюной: «Здесь командую я, а не вы, черт подери!». Жорж слушал его молча, глядя на него зло и безнадежно; ему пришлось уступить и даже извиниться, но Перальди, конечно, чуял, что искренности в том извинении было ни на грош, потому и не упускал случая поддеть его — даже сейчас. — Что мы будем делать теперь? — осведомился Жорж, продолжая стирать со своего лица остатки земли и крови. — Когда все наши части переправятся, разрушим мост, — ответил ему командир. — Будем держать оборону здесь. «Какой в этом смысл?» — спросил бы у него Жорж, но у него не осталось сил, чтобы спорить. *** Они держались еще день. Жорж в конце концов привык и к разрывам бомб, и к грохоту пушек — они слились для него в ничего не значащий фоновый шум, на который при желании можно было не обращать внимания. Он не мечтал уже ни о победе, ни даже о том, чтобы его самого не убили — только о том, когда все стихнет, когда можно будет растянуться в полный рост на жесткой походной кровати, расслабить все тело, особенно руки, которые сводило судорогой от постоянной необходимости держать наизготовку оружие. Врага он так и не увидел, только самолеты, что проносились над Сюлли-сюр-Луар — черные хищные тени, несущие с собой смерть. Горизонт был в огне, и вечерами было светло, как днем; казалось, земля раскалилась настолько, что от нее самой поднимается дым, от которого тяжело спирает в легких, а горло наполняется кашлем. Связи с высшим командованием, как слышал Жорж, почти не было; война была проиграна, и об этом говорили почти в открытую, но сражение продолжалось, и никто как будто и не думал его прекратить. Жорж и не думал уже, что выберется, просто курил сигарету за сигаретой, отупело гадая, какая из них станет для него последней. Больше никаких мыслей в его мозгу практически не осталось — эти несколько летних недель выжгли их, пожрали и перемололи в пепел, словно лесной пожар. — Эй! Я сумел поймать Лондон! Ужин закончился, но солдаты не торопились покидать столовую, в том числе и Жорж, который сидел чуть невдалеке от товарищей, возившихся возле радио. Они тоже устали, как и он, но еще проявляли какую-то волю к жизни: вот, например, стоило одному из них настроить хрипящий приемник на новую волну, как все с интересом потянулись к нему, будто оттуда могло прозвучать что-то новое, а не то, к чему все успели привыкнуть. — Срочное сообщение, — сказал диктор, и собравшиеся вокруг приемника притихли, как по команде. — Говорить будет генерал де Голль. Фамилия была Жоржу не знакома, но он на всякий случай навострил уши. Петен уже выступал сегодня днем, говоря о необходимости сложить оружие; может, устами этого типа будет наконец объявлено о том, что война завершилась? Ни о чем больше Жорж в тот момент не думал — изможденный до крайней степени физически и душевно, он жаждал лишь одного: хоть крошечной передышки. — Лидеры, которые на протяжении многих лет стоят во главе французских армий, — донесся из динамика четкий, уверенный голос, — сформировали правительство. Это правительство, ссылаясь на поражение наших армий, вступило в контакт с врагом, чтобы остановить боевые действия… Жорж слушал и не верил своим ушам. — Он сошел с ума, — вырвалось у него, но никто его не услышал. Остальные столпились возле приемника, ловя каждое произнесенное слово, и Жорж с изумлением видел, как на их лицах проступают, прорываются, как луч солнца сквозь беспроглядные тучи, воодушевленно-решительные выражения. — Но разве последнее слово уже сказано? Разве надежда должна исчезнуть? Разве это поражение окончательно? Нет! Жорж не выдержал. Вскочил со стула, воскликнув в сердцах: «Какая еще, к черту, надежда?» и, не заботясь о том, какое впечатление могли произвести его слова, поспешно вышел прочь, на свежий воздух: пусть там все еще рыскал невидимый враг, пытающийся его убить, но там по крайней мере не было невидимых генералов, не меньше желающих его крови. «Хватит», — сказал себе Жорж, чтобы уничтожить любые возможные колебания на корню. Просто, наверное, говорить о надежде тогда, когда сидишь в студии радиовещания на другой стороне пролива, когда не вынужден растягивать на весь день одну порцию отвратительного даже на вид сухого пайка, когда не видишь ежедневно и ежечасно, как люди стремятся спастись от смерти и поэтому убивают друг друга. Жорж вспомнил окровавленные тела, которые после очередной бомбежки оттаскивали с дороги и бросали у обочины так же, как издохших лошадей, вспомнил пахнущий порохом холод ружейного ствола у своей щеки (стрелять было не в кого, но требовалось быть готовым), вспомнил тошнотворное, паникой отдающее чувство собственного ничтожества перед лицом того, что назовут позже историческим событием — и при мысли, что все это может продолжиться с ним, его замутило. «Хватит», — повторил он и, с трудом перебирая ногами, пошел к зданию склада, оборудованному под казарму. У него не оставалось сил, чтобы во что-то верить. *** ᅠ Через пару дней полк вступил в Лимож — там их разместили в чуть лучших условиях, и Жорж, отвоевавший себе крошечную комнатку в здании местного общежития, наконец-то смог нормально помыться, сменить белье и даже поспать. Война была проиграна, правительство запросило перемирие, которое должны были подписать со дня на день. В округе больше не стреляли, не гудели двигатели и не свистели бомбы — сама природа, казалось, погрузилась в сон, пользуясь долгожданным затишьем. Что будет теперь? Этот вопрос, конечно, в той или иной степени волновал каждого. В том, что старый, привычный всем мир обратился в руины и никогда не будет восстановлен, сомневаться не приходилось; что до нового мира, никто пока не знал, по каким законам придется существовать в нем. То было время безвременья, пугающего не меньше, чем любая катастрофа, и Жорж, благодаря отдыху и сну вернувший себе способность размышлять, не находил себе места, пытаясь вообразить грядущее будущее. Будет ли возможно для него вернуться в Париж? Вернуться к работе? Сможет ли он найти Клод? Она говорила, что попробует найти убежище в Бретани, в доме своих родителей — все ли с ней в порядке? Последнее письмо от нее Жорж получил около двух недель назад — далее любые контакты прервались. «Что ж, все наступающие проблемы стоит решать в порядке их наступления, — убеждал он себя, сидя на бордюре возле входа в общежитие и глубоко затягиваясь сигаретой. — Пока не объявят демобилизацию, я все равно шагу отсюда не смогу ступить. Потом, когда весь этот кошмар закончится, надо будет…» — Жорж! Жорж! Уже второй раз за эти дни с Жоржем случалось что-то, что заставляло его усомниться, что слух его не обманывает. Теперь он со всей ясностью слышал Клод, зовущую его по имени — голос ее при этом приближался, и Жорж, повернув голову в его сторону, обмер, издал непонятный нечленораздельный звук и выронил сигарету. Это действительно была Клод — чуть не отталкивая редких прохожих, имевших несчастье попасться ей на пути, она бежала к Жоржу со всех ног. На секунду ее развевающееся платье исчезло за спинами солдат, в этот момент переходивших улицу; тогда Жорж кое-как поднялся, решив побежать ей навстречу, но смог сделать только несколько неверных шагов, прежде чем она оказалась перед ним, и они рухнули в объятия друг другу, исполненные одновременно и болью потери, и радостью обретения. — Клод, — пробормотал Жорж, беспорядочно целуя ее волосы, ее лицо, все еще не веря, что она здесь, каким-то непостижимым уму образом оказалась рядом, — как ты… как ты сюда… — Ты не писал мне! — сказала она, торопясь заглянуть ему в глаза, точно желая убедиться, что перед нею — действительно Жорж, а не кто-то, принявший его облик. — Я не получала писем, я не могла больше оставаться на месте, я так боялась! — Но как ты… — Взяла отцовскую машину. Здесь в округе, за Ангулемом, уже что-то сооружают, там столько солдат… но мне удалось проскочить. Я сказала, что еду к мужу, и немцы меня пропустили. — Ты поехала одна? — Жорж все еще отказывался понимать, что такое возможно. — Ты хоть представляешь, в какой ты была опасности? — Явно не в большей, чем ты, — ответила Клод, чуть отстраняясь, чтобы оценить его внешний вид. — Я думала, тебя ранили, или… или… — Все в порядке, — поспешил прервать ее Жорж, услышав, как голос ее дрожит, когда она начинает говорить о том, что больше всего ее пугало. — Ранен я не был. Даже шрамами не могу похвастаться. Видишь, — он начал смеяться, нервно и неуверенно, потому что слишком отвык от смеха за последние дни, — от этой войны решительно никакой пользы. — Зато ты ужасно похудел, — критически ответила Клод. — Вас что, держали здесь впроголодь? Жорж только вздохнул: — Со снабжением была беда… впрочем, со всем остальным тоже. Но… это уже не важно. Совсем не важно. Ведь ты здесь. А война закончилась. — Война не закончилась, — вдруг возразила Клод, и Жорж вздрогнул, — разве ты не слышал… — Слышал, но… — он замялся, тщетно пытаясь подобрать определение тому, что чувствует, — давай поговорим об этом позже. Клод не настаивала — но заговорила об этом вечером того же дня, когда они лежали вместе с постели, и Жорж, закрыв глаза, прислушивался к успокаивающему теплу, что даровала ее ладонь, гладящая его по груди. Он был в шаге от того, чтобы погрузиться в сон, но Клод не дала ему этого сделать — над самым своим ухом он услышал ее осторожный вопрос: — Ты хочешь поехать в Лондон? Может, в другой момент Жорж снова принялся бы задумываться, уходить от прямого ответа — но не сейчас, когда он был полностью во власти умиротворения, которого так долго ждал. — Нет. Не хочу. — Почему? — спросила Клод после паузы. Жорж приоткрыл глаза, чтобы посмотреть на нее. Она выглядела неподдельно озадаченной — видимо, Жорж совершил что-то, чего она от него не ожидала. — Война — совершенно не мое ремесло. Я и так, кажется, оставил на ней, — будто подтверждая свои слова, он чуть приподнял от постели руку, которой обычно сжимал оружие — браться за винтовку ему не приходилось уже несколько дней, но от плеча до запястья до сих пор пробегали иногда волны непрошенной дрожи, — больше, чем хотел бы. Нас призывают продолжить сражаться, желая пробудить нашу совесть — но я чувствую, что пойду против нее, если подпишусь на то, против чего восстаю так отчаянно. Кто-то верит, что эту страну возможно освободить силой оружия — что ж, может они и правы. Но я хочу думать о том, что есть… и какой-то другой путь. Клод больше ни о чем не спрашивала, только проговорила тише, целуя его плечо: — Тогда вернемся домой. — Вернемся, — согласился Жорж, снова смеживая веки и чувствуя, как наконец-то расступается, ослабляет хватку напряженная неопределенность, что одолевала его все эти бесконечные недели, проведенные в попытках скрыться от неизбежного. О том, что перемирие подписано, объявили на следующий день.