Ренессанс

Генри бросил усталый взгляд на трухлявое здание, фасад которого эксцентрично был украшен искусственными цветами. В оконных проёмах сгущалась стеклянная темнота. Капиталист, взглянув в сторону водительского сиденья, наконец вздохнул — утончённо, тягуче, — после чего с некоторым удовлетворением заговорил. Он молчал всю дорогу, и этот незыблемый, но необыкновенный жест заставил охранника напряженно сжать руль. — Виктор. — Генри откинул голову назад, недовольно скрипнув зубами. — Как думаешь, что может остановить мотивацию жаждущих повышения ходить к начальству по своим глупым позывам? Костяшки пальцев водителя побелели, и он, не отвлекаясь от дороги, поморщился. — Я не знаю. — Почувствовав игривые нотки в чужом тоне, Виктор позволил себе расслабиться, заканчивая парковку. — Неверный ответ. — Генри нахмурился, отводя взгляд в тёмное окно. — Единственное, что может остановить тварей, — это безропотный выстрел в голову. Как в команде не существует буквы «я», так и не существует ответа «нет» на вопрос начальства. Виктор с трудом сдержал раздражение, даже не глядя на заднее сиденье. Генри меланхолично вздохнул. Приевшаяся усталость от монотонной работы и скупой на слова собеседник, молчащий в ответ на вопросы, не давали ему покоя... — Вас ожидает Нельсон. — Охранник открыл перед капиталистом дверь, мягко улыбнувшись сквозь проскользнувшую во взгляде боязнь. — Полагаю, он хотел бы сразу перейти к делу, не тратя время на долгие разговоры. Генри кивнул, поправляя пиджак. — Полагаю, твоё последнее предложение было лишним. — Виктор напрягся, закрывая дверь, и наконец замолчал, давая волю случаю. — Это и объясняет твоё плачевное положение. Я не перестану думать, что глупые обречены страдать. Ты так не считаешь? На входе в музей стоял бородатый мужчина, губы которого были сжаты в довольную, несколько фамильярную улыбку. Прижимаясь корпусом к массивной деревянной двери, он, не скрывая неприязни к дневному солнцу, корчился, потирая кольцо на пальце. Но, приметив знакомого, мужчина сразу оживился, поправил воротник и подступился, сутулясь. Лэмбтон с абсолютным спокойствием наблюдал за этим зрелищем и с наигранным разочарованием обратился к охраннику вновь. — Кажется, наш разговор подошёл к концу... Как печально. — Более не обращая на него внимания, Генри уверенным шагом, с лёгкой вежливой улыбкой двинулся вперёд. Поправив манжеты с обаянием, Лэмбтон, приблизившись к знакомому, демонстративно проигнорировал протянутую руку, спрятав перчатки в карманы пальто. — С огромным удовольствием приветствую вас. Мы давно не виделись, Нельсон. Рад, что вы в добром здравии. — Ха, ты так быстро добрался до этого Богом забытого места. Почему так внезапно? Обычно... — Он напыщенно нахмурился. — Твои решения кажутся более обдуманными. — Лёгкая таинственная усмешка скрылась в фамильярной улыбке. Генри не показал никакого недовольства. — Ничто не обходится нам так дёшево и не ценится так дорого, как вежливость... Довольно разговоров. Я приехал сюда не за этим. — Услышав за спиной шаги, он наконец заметил приближающегося Виктора, чему, казалось, искренне обрадовался. — Остынь. — Нельсон игриво щурил глаза, пропуская охранника к скрипучей двери. — Как давно в музее не проводились вернисажи? Гулко ступая, Лэмбтон ударял каблуками по кафельной плитке. Увидев на стене клеевое пятно, он с недовольством провёл взглядом по штукатурке. Здоровый глаз метался в поисках шедевра, который сможет сковать его, подчинив себе всё внимание. Ведь Генри будет страшно разочарован, если не заменит убитый родительский портрет парадоксальными формами бесчеловечной живописи. — Не переживай, ты ничего не пропустил. — Мужчина вновь игриво щурился. — А даже если пропустил... Это никак не касалось тебя лично. Мне кажется, занятая буржуазия должна заниматься работой, а не скитаться по подвалам и старым музеям. Генри щурился, взглядом выискивая тот самый эпатаж, за которым пришёл, казалось, даже не замечая грязной колкости. Нельсон пожал плечами, прижимаясь к резной колонне. — К чему такая тягомотина, Генри? — Спросил он. Лэмбтон щурился, прогоняя через душу множество фресок, графики и масла. Футуристичные философские сюжеты мелькали перед глазами, а смазанные подписи внизу картин эпатажно срезали всякое лишнее видение, погружая в чужие души. — Какая идея на этот раз завладела твоей больной головой? — Увидеть подобное в повседневности невозможно. — Генри задумчиво склонился над натюрмортом, выведенным сепией, и сладостно выдохнул, обратившись к Нельсону с лёгким преткновением в голосе. Виктор отстранённо поглядывал на чужое пальто. — ...Покажите то, что невозможно прочесть без обращения к внутреннему миру художника. То, что отнимет мою душу. Нельсон усмехнулся. — Она у тебя есть? — И Генри бросил на него усталый, раздражённый взгляд. Виктор посмеивался в кулак. — ...И я выкуплю этот шедевр. — Действительно купишь? А если я не продам? — Нельсон был заинтригован. — Тогда ты потеряешь заинтересованное лицо и деньги. — Генри наконец победоносно усмехнулся, двинув в следующий зал. Экспозиционная галерея выглядела интригующе, а картины в ней представляли собой на первый взгляд нечто авангардное. Начинало казаться, что Нельсон соврал о вернисажах. Лишь приглядевшись, Генри заметил, как в трепетном порыве начало стучать его сердце... — Это работы моего приятеля. — Нельсон вскинул плечами, прижимаясь к очередной стене, и, щёлкая зажигалкой, поджёг сигарету, оказавшуюся в его неухоженных пальцах. — Он долго отказывался от выхода в люди... В любом случае, сильного успеха эта выставка не сыскала. Вы с ним совсем немного похожи. — Он мягко усмехнулся, чувствуя, как тлеющий огонёк на кончике сигареты испепелял табак, испуская плавную струю дыма. Генри сморщился, заинтересованно вглядываясь в одну из работ, огороженную простой подписью: обычные буквы с тонкой золотой окантовкой, перечёркнутые и вырисовывающиеся в число шестьсот пятьдесят девять. Нельсон выпустил горячий дым в неотёсанный музейный воздух. — Твой приятель, говоришь... — Заинтересовал? — Пожалуй. — Генри прижал перчатку к подбородку, оглядывая светящиеся красным тоном холсты. Всё масло. Никакой туши или угля, никакой акварели. — Очень даже... — Генри вдохновенно склонился над ближайшим полотном. Подпись та же. Необычная и в точности повторяющая черты других копий. Лэмбтон скользил по философскому сюжету взглядом. — Он верует в Бога? Нельсон с трудом скрыл усмешку, гася сигарету о мусорку. — Кто ж его знает... Я бы даже сказал, что Бог верит в него. — Ясно. — Генри тут же опечаленно опустил глаза, продолжая рассматривать картины. Ему хотелось разгадать загадку того, кого он никогда не видел. — Думаю, твой друг верует в идею... Он явно не религиозен. Возможно, не носит даже простого креста. — В идею? — Те самые мгновения, когда человек заполняет свою духовность в попытках остаться верующим... — Он сдержанно замолчал. — Не в Бога, а в сильные, духовные, но не религиозные идеи. Его сюжеты не выглядят библейскими. Лишь отражают суть... — Генри наткнулся взглядом на блестящий, горящий среди остальных холст, выполненный, казалось, в сильнейшем экстазе. Он замолчал, рассматривая его. Оратор, какие бывают среди римлян... Генри скользнул взглядом по названию, но не нашёл ответа. Картина была покрыта лаком, не накрыта стеклом. Улыбка потянулась по сухим губам, и он отошёл от полотна на несколько шагов назад. — Как зовут твоего друга, Нельсон? — Генри смотрел вдохновенно, сверкая упованием. — Я... Я хочу купить её. Позвони ему. Я хочу купить её лично... — Руки дрожали, а вымазанный безумием холст продолжал давить на тонкие струны его души, погружая тело в философский смертельный омут. — Никогда бы не подумал, что эта жалкая пародия на творчество может понравиться кому-то вроде тебя. — Нельсон растянул слова пылко, нарочито. Генри не заметил, как тот поджёг очередную сигарету, покидая зал скрипучими шагами. Раздались тихие гудки мобильного телефона. Генри остался наедине с картиной, с возникающей из воздуха горечью. Требовало ли это обсуждения? Не бессмысленно ли заострять на этом внимание? Он не отводил взгляда от полотна. Римский оратор на замасленном холсте заметно сжимался в минутах ожидания вместе с Генри; его кровавое величие, отражённое в блестящем закате, меркло поражением; его глаза, отражающие чёткую ненависть, с бесконечной силой блестели. Кровавая луна висела над его головой, как символ вечной борьбы света и тьмы, напоминая, что каждая жертва имеет свою цену. Тусклый свет лампы грузно отражался тонкими блёстками в здоровом глазу, пока чёрные перчатки в порыве невиданной нежности не упали на пол. Генри прикоснулся к ледяному грубому штриху, за которым спряталась манящая великолепием луна. Виктор прижался к стене. Нельсон же исчезал в грубом диалоге, не стесняясь грубить в трубку навстречу всепоглотившему одиночеству музейного зала. Кажется, художник был недоволен звонком. Генри этого не заметил. Выпрямившись, капиталист протянул обнажённую ладонь в сторону охранника, в которую томным мгновением упала поднятая с пола перчатка. Не бессмысленно. Эта тленная, словно не перестающий расти адский нарост, идея стоила его внимания. Оставалось ждать момента, когда Нельсон разберётся с тем, кто воссоздал этот эталон эпатажа. Теряясь в глубине скупой тишины, Генри успел сделать несколько кругов по залу и рассмотреть картины досконально. В памяти всплывало яркое мгновение встречи ледяных рук с мазком: смертельно ясное осознание, прозвучавшее в голове, словно крик: художник, написавший эту картину — великий в жизненном познании миротворец. Больше Генри не хотелось трогать картину. Он был грязен. — Я хочу курить. — Виктор, испугавшись неожиданного позыва, начал судорожно рыться в карманах. Генри хмыкнул, подходя к выходу. — Твои попытки моральной регуляции глупы, когда дерзость движений затмевает их. Никогда бы не подумал, что скажу тебе это, но я ценю количество сильнее, чем качество. Охранник затих, медленно ступая за чужой спиной и утыкаясь взглядом в подол пальто. Если он может предпочесть один поступок другому, и никакой моральный выбор не останавливает его... Если он может достать пистолет и прицелиться прямо сейчас, почему не делает этого? — Думаешь иначе, Виктор? — Генри довольно улыбался, тонко и искренне, несмотря на сильнейшее потрясение — больную любовь к куску холста. Сердце сжималось в горьких ударах. — Я никогда не интересовался очищением личностного существования. Лэмбтон достал пачку и осторожно протянул её охраннику, словно задавая немой вопрос: «Будешь?». Виктор в недоумении покачал головой, чувствуя апофеоз абсурда. Он давно не понимал, о чём говорит его работодатель... Генри пожал плечами, поджёг сигарету и сделал лёгкую затяжку. — Как думаешь, действительно ли система ценностей вроде той, что нам трактует общество, имеет... — Егор подъедет в течение часа. Сказал, что денег на такси нет. — Нельсон показался чересчур расслабленным, когда вальяжно подошёл к ним. Лэмбтон выпускал клубы дыма, скидывая пепел на пол. — Я оплачу. — — воскликнул он под очевидно непонимающий взгляд Виктора. — Удивительно. — Нельсон поменялся в лице, завидев пепельные следы на полу, наигранно нахмурил брови. — По какой-то причине я подумал именно так и сказал, что покупатель может оплатить машину на месте. Генри вновь задумчиво затянулся, облокотившись о колонну. В голове происходила мучительная работа. Мораль, регулирующая его поведение с точки зрения гуманизма, сломалась. Картина, выражающая ту самую экзекуцию, то самое чувство боли, становилась истинным лицом его эмоций. Та самая культура, о которой Генри так часто распинался, наконец касалась его имени. Та самая культура, которая не спасает, а лишь выражает истинное лицо людских соображений и страданий. Элитарная и непонятная тем, кто не копается в остатках точек соприкосновения неземного с реальностью. Ощущение было слишком горьким и липким. Лэмбтон не замечал, как сигаретный пепел опадал, когда рука начинала трястись. — Вы в порядке? — спросил Виктор, неловко потирая запястье. Нельсон пожал плечами, самодовольно закусывая губу, и ушёл к входу. Долгое ожидание скручивалось. Казалось, вся ранее принадлежащая Генри власть оказалась бесполезной на фоне яркого урона, который нанёс ему этот художник. Все былые знания в рамках эстетизма испарялись. Он сделал глубокую затяжку, докурил, затушил о мусорку и достал следующую. Виктор отвёл взгляд, слыша щелчок зажигалки. В мыслях стоял гул. Генри, закусывая третий фильтр, вдумчиво смотрел на одну из безыдейных работ. Вслед за болью испарилась всякая музыка, оставаясь звучащим воплощением эмоции на полотне. Сложный аккорд, заставивший слиться с состояниями персонажей. Тошнило. Матушка... Мысль прерывал тихий стук каблуков. Нельсон, подмяв за плечо усталого мужчину, плелся медленно, что-то закладывая в уши незнакомца. Генри от неожиданности забыл о всякой моральной регуляции. Он подавился дымом, начав хрипло кашлять. Побледнел лицом, небрежно опуская руку вдоль корпуса, вытягиваясь в струну и моргая безумным отчаянием. Взгляд врезался в яркую деталь — красную, выцветшую клетчатую рубашку, из кармана которой торчали бумажка с жирными пятнами и исписанная чернилами салфетка. Они приближались. Нельсон зевал под лёгкое недовольство на лице художника. Генри щурил глаза, и казалось, от этого синяки на чужом лице становились заметнее. Он быстро оценил экземпляр, создавший хаос в своём сердце: судя по размытым контурам и дрожащим пальцам, можно было предположить, что художник находится на ранней стадии паранойи. Непорядочен и неэтичен... Пуглив. Лэмбтон загадочно усмехнулся и скрыл правую ладонь за спиной, пока мужчина смотрел на него с удивлением: так, будто увидел старый уголёк среди новой пастели. — Линч, - Генри Лэмбтон; Генри, — Егор Линч. Я оставлю вас. У меня есть несколько нерешённых задач. — Произнёс Нельсон, исчезая в темноте пустого зала, и давящая немота пропала за ним. Генри, потеряв самообладание, кивнул. Виктор напрягся, вглядываясь в чужие зелёные глаза. Егор не торопился протянуть руку. Он, казалось, даже не понимал, чего от него ждут, и лишь неловко потирал затылок. — Мне позвонили... Слишком резко. Так что... Добрый день? Это же вы хотите купить картину? — Художник с недоумением смотрел на задумчивого охранника, тяжело сглатывая. Генри расслабленно усмехнулся, кинув окурок в мусор, и склонился в лёгком поклоне. По его губам ползла тонкая улыбка. — Именно. Буду признателен, если вы скажете, как к вам обращаться. — Лэмбтон выглядел несколько нелепо, но выпрямился, похлопывая по костюму. «И какого чёрта, — прошипело в голове у Егора, — этот павлин в шелках и перьях затеял с его картиной? Забрать её, повесить в золотую раму над камином и хвастаться гостям?» Егор непонимающе прикусил губу, сжимая дрожащие пальцы в кулак. — Линч. Просто Линч. — Он одарил капиталиста вымученной улыбкой, внутри же его скребла ярая неприязнь (к этому барскому тону, к этой сытой, самодовольной позе, к тому, как его выдернули из квартиры, где он наконец-то мог выспаться после ночной смены в редакции), под грудой которой шевелилась мелкая, цепкая надежда на деньги. Отчаянно необходимые ему деньги. Генри восторженно кивнул, обращая взор в глубину зала. — Приятно познакомиться с вами, мистер Линч. Вы, верно, хотите знать, с какими целями я позвал вас... — Он вальяжно прошёл вглубь, заложив руки за спину. — Хотел уточнить... — Егор нервно моргал, стараясь зацепиться за знакомый этюд, чтобы больше не рассматривать своего покупателя. — Разве картину из музея можно выкупить? — Естественно. Так как мне нужен оригинал вашего полотна, я обратился к вам лично. — Генри, не скрывая цинизма в тоне, подошёл к картине. «Оригинал», — с горькой насмешкой подумал Егор. Как будто у этой мазни были копии. Как будто она нужна кому-то, кроме этого психа, заметившего в груде его отчаяния что-то интересное. Картина оставалась такой же яркой. Егор дёргал пальцами. Генри криво улыбался. Виктор плелся за их спинами. — Почему вы так заинтересовались ей? — Вы даже представить не можете, насколько гениальны, мистер Линч. Когда я увидел вашу работу... — Генри сделал показательную паузу. — ...К огромному сожалению, моё разочарование от бессилия слова безгранично. Невозможно с хирургической точностью выразить живую мысль... Чувство. Вы, верно, и без того об этом знаете. «О, Боже», — мысленно застонал Егор, осознавая, что Генри сейчас будет изливаться, думая, что сможет купить право на чужую боль (его боль), если облупит всё позолотой из словаря. Журналистика научила его распознавать этот сладкий, трупный запах фальшивой интеллигентности, за которым скрывалось преступление. — Не уверен, — сухо парировал Егор. — Я знаю, что словами можно развязать войну или оправдать убийство. Благодаря филологическому образованию также знаю много пословиц. А чувства... они и должны быть немного смутными. Иначе зачем их рисовать? Генри вздрогнул под внезапно острым взглядом. И Лэмбтону на секунду вновь казалось, что он верующий. Предположительно, верующий. Помешанный и одержимый. — Вы знакомы с философией музыки? Она часто рассматривает музыку как язык. Язык, способный передать тонкости чувства... Те тонкости, которые не способны передать слова. Вроде визуальных метафор вашей картины. Именно они заинтриговали мой взор. — Генри забывался, погружаясь в глубокое раздумье. Он почти вздрогнул под чужим неэтично заинтересованным взглядом. Голос человека в великой симфонии вселенной был тих. Неописуем. И Лэмбтон готов был бесконечно ликовать этому взгляду, стараясь перебить само мироздание. «Музыка, язык, вселенная», — ядовито перечислял про себя Егор. — «Послушай себя, ублюдок... Хочешь купить? Назови цену и заткнись». Но он не перебивал, задумчиво поджимая губы. Егор ждал. Ждал, когда монолог иссякнет и лопнет, обнажив голый, меркантильный интерес. Журналистский нюх подсказывал: за этим водопадом слов спрятана простая жажда обладания. И он, Егор, продаст. Продаст с отвращением, но по острой необходимости. — Не знаком, — резко парировал Линч, когда Генри на секунду остановился, подбирая слова. — Я знаком с философией задержанной зарплаты и долгов по ЖКХ. Они, знаете ли, тоже передают довольно тонкие чувства. В основном — отчаяние и ярость. Но мы, кажется, не об этом. Вы говорили о метафорах. Конкретно в этой... что вас зацепило? — Багровые тона и холодный образ создают мощный визуальный нарратив о вечных истинах... — Генри невесомо тянулся к этому, игнорировал чужую колкость, забывая о том, что не один. — Поза героя выражает уверенность, но лицо — внутренние противоречия... — Он перевёл восторженный взгляд в чужие глаза. Егор едва не рассмеялся. — Он стоит на кровавом фоне, который символизирует страсть и интенсивность. Эти оттенки создают атмосферу драматизма, и каждый штрих передаёт мелодию, которую способен услышать только самый чувствительный зритель... Мне нужен оригинал... — Он шептал. — Где вы обучались? — Вы... Эм... — Егор мял пальцы. В голове билась одна мысль — быстрее, деньги, цифра. — Я самоучка. Без академий. И нет, я не интересуюсь философией, хоть и изучал её в университете. Считаю её роскошью для тех, у кого есть деньги. Как и искусство, в общем-то. Генри выглядел опечаленно, поднимая меланхоличный взгляд обратно в сторону картины, он мог лишь подметить чужую скрупулёзно выверенную нервозность сквозь скрип кожи. — Это неинтересно для вас, мистер Линч. Вы не считаете искусство развлечением, хоть и не получаете ни копейки со своих работ. Егор смотрел учтиво, раздражаясь, из груди почти вырвалось: «А ты считаешь, что я должен получать удовольствие, пока ты копаешься в этом дерьме? Ты заплатишь. И я возьму твои деньги. Это честный обмен». — А в философии искусство предстаёт не как развлечение, а как высшая форма познания... Но ваш душевный маятник остановился на подобном явлении... Мне интересно. Во что вы веруете? — В мистику, — выпалил Егор, не думая. — В то, что за всем этим бардаком должна быть какая-то... точка. Неразумная, нелогичная, но точка. Иначе сойти с ума можно. А вы? — Ох... Сердце бешено колотилось. Придя к выводам о том, что кусок холста померк на фоне этой грубости, Генри, казалось, предал всё, чем восхищался. — Я... Я был бы рад снова увидеть вас. «Нет, — остро и четко пронеслось в сознании Егора, — видеться нам больше незачем. Дай чек, забери свою икону для неизвестных целей и исчезни. Я выдержу эту пытку вежливости ещё десять минут. Максимум. Потом или я услышу сумму, или я плюну ему в эту его вдохновенную физиономию, несмотря на все долги». Он молча кивнул, чувствуя, как ненависть и нужда сплетаются у него в горле тугой, почти удушающей петлёй. Генри поставил точку, и в воздухе повисло ожидание, густое, как запах лака и сигаретного дыма в стенах этого здания. Егор почувствовал, как его собственная тишина стала невыносимой. Молчать дальше значило признать правила этой удушающей игры, где он остаётся незамеченным, несмотря на попытки ответить... Молчать дальше значило принять роль благодарного творца, осыпанного вниманием мецената. Он выдохнул, и сквозь усталость прорезалась та самая колкость... — Видеться... — Егор медленно повторил, словно пробуя это слово на вкус и находя его приторным. — Вы знаете, мистер Лэмбтон, мои встречи обычно планируются. Встреча с источником вдохновения, встреча с редактором, встреча с героем материала, который хочет, чтобы его фамилию написали правильно. А вы... вы какая у нас встреча? — Он посмотрел на Генри не исподлобья, а прямо, с профессиональной, почти деловой отстранённостью журналиста, который видит перед собой не покупателя, а социальный феномен или помеху, закрывающую ему обзор. — Встреча с воплощённой абстракцией «ценителя»? Или просто сделка, которую почему-то нужно облекать в столько слов? И которая почему-то требует моего участия. Генри слегка откинул голову, будто рассматривая Егора под новым углом. В его взгляде скрывался интерес. — Вы разбиваете поэзию момента, — заметил Генри, но в его тоне не было упрёка. Он просто надеялся на продолжение этого странного диалога. — Я уже говорил о небезграничности словарного запаса, но мои попытки выразить восторг, подверженные подобной, грубой критике с вашей стороны почти разбивают мне сердце. — Нет, — тихо возразил Егор, проводя рукой по лицу. — Я просто пытаюсь понять вас. Вы говорите о душе картины, о её музыке. Я слышу прекрасный анализ. Это очень... информативно. Но вы же не для информирования других о своём словарном запасе здесь... Так давайте называть вещи своими именами: вы хотите купить не картину. Вы хотите купить право на этот анализ. Право разбирать и собирать. Право быть единственным, кто услышал её «музыку». Я лишь поставщик сырья. И у поставщика есть практические вопросы. Он видел, как брови Генри чуть приподнялись. Не от злости — от искреннего изумления. Виктор за его спиной замер, как часовой. Егор удовлетворённо улыбнулся, осознавая, что попал. — Прямота... — начал Генри, но Егор мягко, почти учтиво перебил. — Прямота — это когда я говорю «дайте денег». Я же спрашиваю о сути вашего желания. Как журналист. Вас интересует не моя «гениальность», а тот факт, что она — самоучки, с синяками под глазами и долгами — и этот набор данных подтверждает вашу же теорию. Теорию о том, что настоящее искусство рождается на стыке страдания и озарения, и что такие, как вы, могут его вычислить, изолировать и... присвоить. Я — удачная находка для вашей коллекции. Живое доказательство вашей проницательности. Так? Он посмотрел на Генри с утомлённой проницательностью человека, который слишком много видел и научился читать между строк даже там, где их нет. Его ярость не выплёскивалась наружу, она кристаллизовалась в ледяные, точные формулировки. Генри замер. Его взгляд, прежде скользивший по картине, теперь приковался к Егору с интенсивностью, которой не было даже к полотну. В его глазах вспыхнул тот самый блеск — не восторга, а охотничьего, хищного желания поймать. Он нашёл не просто картину. Он нашёл того, кто её написал. И этот «кто-то» оказался... Возможно, даже лучше картины. — Вы ошибаетесь, — тихо сказал Генри, но в его голосе звучала странная признательность этому глубокому анализу. — Мне не нужно подтверждение моей проницательности. Мне нужно... опровержение. — Опровержение? — Егор не скрыл удивления. Его расчётный цинизм дал трещину. — Опровержение того, что всё это — ложь. Что красивые слова, которые я только что говорил, — просто условный код, шифр для обмена валютой между моим скучающим тщеславием и вашей нуждой. Вы своими вопросами, мистер Линч, своей... усталой, разъедающей всё изнутри ясностью... доказываете, что я не ошибся. Что там, за мазками, есть не просто хаос, а сознание. Пусть злое, пусть израненное, но сознание. И это — бесценно. Егор почувствовал, как его собственная броня из сарказма дала слабину. Его пытались купить деньгами, лестью, сейчас пытались купить... пониманием? Нет, не пониманием. Признанием его равным собеседником в этом разговоре. — Вы хотите купить и моё молчание тоже? — спросил он, уже без вызова, с искренним желанием понять. — Чтобы я не разоблачал вашу «поэзию момента»? — Напротив, — Генри сделал шаг ближе, и в его движениях появилась почти юношеская одержимость. — Я хочу, чтобы вы продолжали. Чтобы ваша... эта пронзительная неудовлетворённость всеми нашими играми была включена в стоимость. Ваша картина и ваши слова к ней — это единое целое. Я покупаю и то, и другое. Право слушать вас. Право быть тем, кого вы так виртуозно разоблачаете. Это часть эстетического переживания. Часть «нарратива», как вы, наверное, с отвращением заметили бы. Егор рассмеялся. Коротко, сухо, без веселья. — Боже. Вы покупаете не искусство. Вы покупаете живой конфликт. Чтобы повесить его на стену и чувствовать, как он шевелится у вас за спиной. — Именно! — воскликнул Генри, и его лицо осветилось неподдельной, почти болезненной радостью. — Вы формулируете это с убийственной точностью! Виктор, вы слышите? Он формулирует! Егор смотрел на этого взрослого, могущественного человека, ликующего от того, что его мотивы названы вслух таким жалким, оборванным созданием. Это было сюрреалистично. Это было страшно. — Значит, моя цена... — медленно начал Егор, чувствуя, как почва уходит из-под ног, открывая новые, странные возможности. — ...будет включать в себя и плату за ваши будущие комментарии, — закончил за него Генри, его глаза горели. — Назовите цифру, мистер Линч. Не ту, что покроет ваши долги. Ту, что будет достойна стоимости... этого диалога. Егор замер. В голове снова защелкал калькулятор, но теперь переменных было больше. Он продавал не только картину. Он продавал доступ к собственному сознанию, свои журналистические навыки. Это было унизительно. Это было отвратительно. Но это было... необычайно с точки зрения капиталиста, замершего от восторга и сжимающего свои ладони в перчатках с детской усидчивостью. И «необычайное», как Егор начинал понимать, глядя на горящий взгляд Лэмбтона, ценилось на порядок дороже. — ***, — тихо сказал он, уже не завышая, а называя ту сумму, за которую, как ему вдруг показалось, он мог бы на время продать не только холст, но и право быть собой — циничным, проницательным и ненавидящим жизнь. — Но я не даю интервью. И не буду пить с вами коньяк, обсуждая «экзистенциальный вакуум в постиндустриальном обществе» или философию Ницше в вакууме дневников Кафки, которую какой-то художник запечатлел в кривом мазке. Генри улыбнулся. Слишком широко. — Договорились. Виктор, контракт и чек. И внесите отдельным пунктом... право на беседу. Мистер Линч, — он протянул руку, на этот раз не для рукопожатия, а как бы приглашая в странный, только что созданный ими совместный проект. — Я действительно буду рад снова вас увидеть. Возможно, когда вы решите, что ваша неприязнь созрела для нового, более детального анализа иного творчества. Егор не взял протянутую руку. Он кивнул, ощущая пустоту и странное, щемящее возбуждение. — Где подписаь? — спросил он, и в его голосе впервые за весь разговор прозвучала не злоба, а усталое, изумлённое принятие правил новой, невероятной сделки.