Два гения и лисья нора

Забастовка Лайта длилась два дня. Два дня ледяной вежливости, односложных ответов и полного погружения в экран телефона. Он отвечал на вопросы Эла ровно настолько, насколько это было необходимо, чтобы не дать повода для новых обвинений в неповиновении. Все остальное время он делал вид, что работает или общается с друзьями. На самом деле он метался между чатами, пытаясь дистанционно управлять тушением нескольких кризисов в «Пандоре» и одновременно отвлечься от мучительной близости Эла. Детектив, казалось, лишь сильнее сконцентрировался. Он принес в комнату три ноутбука, строил на стенах из бумаги сложные диаграммы связей и пил сладкий чай литрами, ни на секунду не выпуская Лайта из поля зрения. Его подозрительность была как стена. И Лайт, вопреки всему, пытался эту стену обойти. Не через признания, а через мелочи. Он заметил, что Эл забывает поесть, когда увлекается. И однажды, молча, встал, вышел на кухню штаба (под присмотром Моги) и вернулся с тарелкой сэндвичей, аккуратно разрезанных по диагонали, как того требовал этикет, и стаканом свежевыжатого яблочного сока — без мякоти. Он поставил это рядом с клавиатурой Эла, ничего не сказав, и вернулся на свое место. Эл посмотрел на еду, потом на Лайта. В его взгляде был чистый, немой вопрос. — Вы не ели с утра, — коротко пояснил Лайт, не отрываясь от своего экрана. — Сахар — не замена пище. Это влияет на концентрацию. Он надеялся на… что? На кивок? На спасибо? Хотя бы на ослабление подозрительного взгляда? Эл молча взял сэндвич. Откусил. Пожевал. И сказал: — Вы наблюдаете за моими пищевыми привычками. Это интересно. Для чего? Чтобы рассчитать, когда я буду наиболее уязвим от падения уровня глюкозы в крови? Лайт ощутил, как внутри него что-то болезненно сжалось. Он просто… хотел позаботиться. Глупо. Идиотично. Он стиснул зубы и промолчал. На следующий день он совершил новую попытку. Эл просидел в одной скрюченной позе четыре часа, и Лайт видел, как тот еле заметно потирает поясницу. Вспомнив, что Ватари иногда приносил Элу разогревающие пластыри, Лайт дождался, когда детектив уйдет в туалет, и положил ему на стул небольшую ортопедическую подушку, которую незаметно выпросил у Мацуды («Для спины, долго сидеть приходится»). Эл, вернувшись, увидел подушку. Он не сел. Он взял ее в руки, осмотрел со всех сторон, как улику, потом поднес к лицу и… понюхал. — Новое изделие, — констатировал он. — Без запаха. Нет следов химикатов или микротравления. Зачем? — Чтобы вам было удобнее, — сквозь зубы проговорил Лайт, чувствуя, как закипает. — Это не бомба и не жучок, Рюдзаки-сан. Это подушка. Люди иногда дарят друг другу удобные вещи. Это называется «забота». — Забота, — повторил Эл, наконец садясь на подушку. Он устроился, и Лайт увидел, как почти неосязаемо спадает напряжение в его плечах. Но голос детектива оставался ледяным. — Неуместная забота со стороны подозреваемого выглядит как манипуляция. Вы пытаетесь вызвать у меня положительную эмоциональную реакцию, чтобы снизить бдительность. Лайт не выдержал. Он резко встал, отчего его стул с грохотом отъехал назад. — Вы невыносимы! — его голос, впервые за все время, сорвался, потеряв идеальную ровность. В нем зазвучали хриплые ноты отчаяния. — Что бы я ни сделал — все для вас улика! Я молчу — я что-то замышляю. Я говорю — я лгу. Я приношу еду — я пытаюсь вас отравить или «рассчитать уязвимость». Я даю подушку — это манипуляция! Может, я просто устал смотреть, как вы превращаетесь в скрюченное подобие человека из-за своего фанатизма?! Может, мне ЖАЛЬ вас?! Он замолчал, тяжело дыша. Комната затихла. Даже шум города за окном казался приглушенным. Эл смотрел на него расширенными глазами. В них мелькнуло что-то похожее на шок. Не от гнева. От того, что кто-то осмелился на такой эмоциональный взрыв. От того, что в этом взрыве прозвучало слово «жаль». Дверь приоткрылась. На пороге стоял Ватари. Его мудрое, покрытое морщинами лицо было серьезно. — Господа, — сказал он спокойно. — Мне кажется, вам обоим нужен перерыв. Лайт-кун, пройдемте. Выпьем чаю. Это не было предложением. Это была мягкая, но неоспоримая команда. Лайт, все еще дрожа от невысказанного, бросил последний взгляд на Эла — того, казалось, снова затянуло в скорлупу холодного анализа, — и вышел вслед за Ватари. Старик привел его не на кухню, а в маленькую, тихую комнату для переговоров, где пахло старым деревом и пылью. Он молча налил два стакана ячменного чая и поставил один перед Лайтом. — Он всегда был таким, — сказал Ватари, садясь напротив. — Видит узор, но не видит ткани. Видит мотив, но не слышит музыки. Это и делает его великим детективом. И… очень одиноким человеком. — Я не хочу его анализировать! — вырвалось у Лайта. Он сжал стакан так, что пальцы побелели. — Я хочу… — Он запнулся. Сказать «понять» было бы ложью. Он и так его понимал. Слишком хорошо. — Я хочу, чтобы он наконец УВИДЕЛ. Увидел меня. Не подозреваемого. Не переменную. Меня. Ватари внимательно смотрел на него через пар от чая. — А что он должен увидеть, Лайт-кун? Идеального студента? Или что-то еще? Лайт опустил глаза. Усталость, горечь и месяцы бесплодных попыток навалились на него сразу. Он был отчаянно уставшим семнадцатилетним гением, который тащил на своих плечах империю, баланс мира и несчастную, безнадежную влюбленность в человека, считавшего его монстром. — Идеальных не бывает, — тихо сказал он. — Идеальное — это просто самая сложная из масок. — Тогда покажите ему то, что под ней, — мягко предложил Ватари. — Рискните. Я видел, как вы смотрите на него. Это не взгляд преступника на следователя. И не взгляд манипулятора на цель. Вы… увязли. И я хочу понять, во что именно. Прежде чем эта ситуация сломает вас обоих. Что вы скрываете, Лайт-кун? И каковы ваши истинные намерения по отношению к Элу? Это был прямой вопрос. От человека, который для Эла был больше, чем отец. От человека, чье мнение могло все изменить. И Лайт понял: это его последний шанс. Шанс, который дает не следствие, а жизнь. Он закрыл глаза. Отчаяние говорило за него. — Я скрываю все, — прошептал он. — С самого детства. Я не хожу в школу. Я закончил ее экстерном в восемь лет. У меня пять дипломов лучших университетов мира. Я владею организацией «Пандора» — мы продаем информацию. Самую разную. Всем. Портовой мафии, спецслужбам, вашему фонду, иногда… даже ему. — Он кивнул в сторону двери. — Мы поддерживаем баланс. Не справедливость. Баланс. Иногда это грязно. Часто — очень дорого. Я… я не Кира. Я никогда им не был. Но я не тот, кем кажусь. Он открыл глаза, ожидая увидеть в глазах Ватари шок, разочарование, отвращение. Но видел лишь глубокую, сосредоточенную внимательность. — Продолжайте. — Мои намерения… — Лайт сглотнул. — Они идиотские. Непрактичные. Профессиональное самоубийство. Я хочу… заслужить его доверие. Не как детектив к подозреваемому. А как… человек к человеку. Хочу, чтобы он перестал смотреть на меня сквозь призму своих теорий. Хочу, чтобы он увидел, что я могу быть на его стороне. Что я… — Голос сорвался окончательно. — Что я испытываю к нему чувства. Которые не имеют ничего общего с его расследованием или моим бизнесом. Он выложил все. Без прикрас. Без попыток выглядеть лучше. Просто грязную, неудобную правду. И ждал приговора. Ватари долго молчал. Потом медленно отпил чаю. — «Пандора», — произнес он наконец. — Да. Я слышал это имя. Через очень закрытые каналы. Говорят, их босс — призрак. Гений и циник. Вы говорите, что это вы. — Да. — И вы, этот циничный призрак, сидите передо мной, дрожа оттого, что вас не понимает один неловкий, фанатичный молодой человек в соседней комнате. Лайт ничего не ответил. Даже кивнуть не мог. Ватари вздохнул. Звук был теплым и усталым. — Лайт-кун. Эл… он не умеет читать такие вещи. Люди для него — головоломки. И когда он не может разгадать головоломку, он ломает ее. Вы для него — самая сложная головоломка в его жизни. Он не видит ваших чувств, потому что они не вписываются в его схему «гений-преступник». Ему нужно показать все. Слишком прямо. Слишком ярко. Даже если он назовет это манипуляцией в сотый раз. — А вы… — Лайт с трудом выговорил. — Вы мне верите? Ватари посмотрел на него. Его взгляд был похож на взгляд Фукудзавы, когда тот оценивал нового ученика: строгий, взвешивающий, но в глубине — понимающий. — Я верю в то, что вижу. А я вижу умного, измученного юношу, который пытается достучаться до самого одинокого человека, которого я знаю, самыми нелепыми способами. Я вижу риск, на который идет ваша… организация, если ваша связь с Элом раскроется. Это не выглядит как игра. Это выглядит как отчаянная искренность. А против искренности у Эла нет защиты. Он встал. — Я поговорю с ним. Убежу его снять наручник, если тот вдруг вернется. Верну вам телефон. Но, Лайт-кун… — он сделал паузу. — Будьте осторожны. И с ним, и с тем, что вы раскрыли мне. Ваша тайна в безопасности со мной. Но если вы причините ему боль… «Пандора» или нет, вы ответите лично мне. Понятно? Лайт кивнул, чувствуя, как невероятная тяжесть спадает с его плеч. Его поддержали. Не как босса «Пандоры». Не как гения. Как человека. — Понятно. Спасибо, Ватари-сан. Ватари улыбнулся, и в его глазах блеснула тень былого авантюризма. — Удачи вам, юноша. Вам обоим понадобится удача. И, пожалуй, много терпения. Он вышел, оставив Лайта наедине с остывающим чаем и новой, хрупкой надеждой. Впервые за много месяцев он чувствовал не злость и не отчаяние, а что-то вроде… облегчения. Правда была сказана. И она не убила его. Возможно, она даже могла стать началом чего-то нового. А в соседней комнате Эл, стиснув в руке холодные звенья наручников, смотрел в пустоту, пытаясь переварить услышанный через стену взрыв эмоций. Слов он не разобрал. Но тон… тон был таким, каким он никогда не слышал Лайта. Сломанным. Настоящим. И это пугало его гораздо больше, чем любая возможная ложь.