Когти гнева

Хранилище конфиската пахло старой хвоей и предсмертным хрипом. Собаки втащили Песца внутрь, словно мешок с тухлым мясом. Громила-щенок Граф брезгливо отряхнул лапы, глядя на то, что осталось от «полярного аристократа». Песец был неузнаваем. Аллергия на пчелиный яд превратила его в бесформенный, бурый ком. Шерсть торчала колтунами, а из многочисленных ран на распухшей морде сочилась сукровица. — В изолятор его, — процедил Барсукот. Его голос звучал как скрежет железа по стеклу. — Но позвольте! — Грач Врач влетел следом, размахивая чемоданчиком. — Его состояние критическое! Транспортировка в зубах была запрещена! Я делал ему искусственное дыхание клюв в пасть, я отпаивал его ста семью травами! Это пациент! — Это кусок дерьма, который знает, где моя жена, — Барсукот рывком открыл решетку изолятора и за шкирку зашвырнул туда Песца. Он вошел следом, захлопнув дверь перед клювом врача. Старший Барсук хотел было остановить сына, но увидел его спину — напряженную, дрожащую от едва сдерживаемого желания убивать. Когда дело касалось Маркизы, Барсукот переставал быть полицейским. Он становился палачом. — Где она? — Барсукот прижал Песца к холодной стене, вонзая когти в его распухшую шею. — Отвечай, или я начну вскрывать твои пчелиные волдыри один за другим. Где Маркиза? Песец что-то невнятно прохрипел, его глаза-щелочки закатились. — Кто?... — едва слышно выдохнул он. — Ты прекрасно знаешь, кто! Кошка моей мечты! Если хоть одна шерстинка упала с её тела, я выцарапаю тебе всё, что у тебя осталось от твоей «высшей» жизни! В этот момент Коала, стоявший снаружи у решетки, вскрикнул. Из глубоких, гноящихся ран на теле Песца начали вылетать странные существа. Маленькие, полупрозрачные, с вытянутыми телами и множеством конечностей — они напоминали миниатюрных вортигонтов. Они вились вокруг Песца, мерцая ядовито-зеленым светом, и издавали тонкий, ультразвуковой писк. — Что это за чертовщина?! — Грач Врач отшатнулся, выронив шприц. — Это не аллергия... это какие-то пришельцы! Мои травы тут не помогут! Коала, прикрыв нос лапой, смотрел на это зрелище с холодным отвращением. — Успокойся, Барсукот, — негромко сказал он. — Посмотри на него. Он же просто кукла. Красивая, белая кукла, которую «Когти» набили ядом и подбросили нам, чтобы мы потеряли время. Он пустой внутри, как барабан. Барсукот медленно разжал когти. Гриф Стервятник, стараясь не касаться светящихся существ, подошел к Песцу с куском бересты. — Подозреваемый, полосните здесь... если еще можете, — сухо сказал он. Песец, содрогаясь всем телом, провел когтями по бересте. Гриф тут же сравнил их с отпечатками из Дома культуры. В тишине хранилища было слышно только жужжание «вортигонтов». — Отпечатки не совпадают, — раздраженно констатировал Стервятник. — Я вынужден признать, что данный зверь не преступник. Он просто... пострадавший. Барсукот отвернулся к стене, ударив по ней кулаком. Усы его дрожали. Всё это время он ненавидел не того. Он тратил ярость на манекен, пока Маркизу тащили в подвал. — Но здесь есть кое-что еще, — подал голос Старший Барсук. Он аккуратно, стараясь не повредить бумагу, перегрыз веревочку на хвосте Песца. Бант, который все считали просто издевательским украшением, развернулся в длинную полосу плотной бумаги. — Преступник написал нам письмо, — Старший Барсук прищурился, разглядывая каллиграфический, почти изящный почерк. — Слушай, Барсукот. Это адресовано лично тебе. Старший начал читать, и каждое слово падало в тишину как капля раскаленного свинца. Настоящий хозяин Охотки заговорил, и этот голос обещал Дальнему Лесу долгую и мучительную ночь.