Когти гнева

В Хранилище стало так тихо, что было слышно, как шуршат муравьи в руинах своего разрушенного дома. Старший Барсук расправил бумажный бант, который на самом деле оказался плотным листом пергамента. Он начал читать, и его голос, обычно теплый и глубокий, теперь звучал сухо, как шелест опавшей листвы. — «Мы организация простых, беспородных, блохастых зверей. Мы называем себя "Когти гнева"... Мы будем мстить. Мы против породистых, холеных и стриженых... Мы будем похищать ваше искусство и ваших самок». Барсукот не просто слушал — он впитывал каждое слово, и каждое из них обжигало его, как кислота. Но когда Старший Барсук перевернул листок, оттуда выпало несколько глянцевых прямоугольников. Они упали на грязный пол лицевой стороной вверх. Барсукот замер. Его зрачки сузились до невидимых точек. На снимках, сделанных в каком-то сыром, бетонном мешке, была Маркиза. Её лапы были грубо стянуты колючей бечевкой, рыжая шерсть была испачкана в цементной пыли. На втором фото были котята. Они жались друг к другу в углу, их глаза светились от ужаса в свете вспышки. Рядом с ними на стене красовалась надпись, сделанная чем-то красным: «ВЫКУП — КРОВЬ». — Они... они их пытают, — голос Барсукота сорвался на хрип. Он упал на колени, хватая фотографии дрожащими лапами. — Смотри на её глаза, отец! Они не просто похитили их, они наслаждаются их страхом! Старший Барсук тяжело вздохнул, его лапа легла на загривок сына, пытаясь удержать того от падения в бездну безумия. — Это террор, сын. Им не нужны деньги. Им нужно, чтобы ты сломался. Вокруг них птицы — Грач Врач, Стервятник и Скворец — нахохлились, превратившись в три угрюмых перьевых шара. Старший Барсук на секунду представил их стоящими друг на друге, как нелепый птичий снеговик, и тряхнул головой, отгоняя это видение. Ситуация была слишком серьезной для иронии. — Положение критическое, — отрезал Старший. — Но они вышли на связь. Это их первая ошибка. — Ошибка?! — Барсукот вскочил, швыряя фотографии на стол. — Они держат мою семью в подвале, а ты говоришь об ошибках? Давай проверим список! Муравьед, Дикобраз, Лиса! Это они! — У Лисы алиби, — спокойно перебил Скворец. — Весь день в парикмахерской. Стриж подтвердил. Скунс тоже чист — он бегал по лесу, воняя своими перформансами, на него поступило тридцать жалоб за час. Его путь прослежен до метра. — Тогда Муравьед и Дикобраз! — Барсукот выпустил когти, полосуя воздух. — Психи, которые решили поиграть в революцию! — Не думаю, — вмешался Гриф Стервятник, поправляя очки. — Моя экспертиза закончена. На месте преступления я нашел шерсть, которой нет ни в одном списке. Это старая шерсть. Настолько старая, что она кажется мертвой. Структура разрушена, пигмент выцвел... Этому зверю около ста лет. В хранилище воцарилась гробовая тишина. Столетний главарь мафии? Кто-то, кто помнит времена, когда Дальнего Леса еще не было на картах? — Главарь-призрак, — прошептал Коала, качнув головой. — Он стоит за спинами молодых дураков. Внезапно в углу, где лежали руины муравейника «Милый дом», что-то затрещало. Помехи прорезали тишину, и из динамика, забитого пылью, раздался голос — глухой, как из-под земли. — Брат триста семь на связи... Брат триста семь на связи. Приём. Старший Барсук мгновенно подошел к руинам. — Где ты, брат триста семь? Где?! Через помехи пробился ритмичный, заунывный скрип — так скрипит старая дверь или несмазанные качели. — Гостиница... «Под семью дубами»... — прохрипел голос. — Скрип-скрип... Мы ждем вас, стражи... Скрип... Барсукот не стал ждать конца фразы. Он схватил плащ и фотографии, засовывая их во внутренний карман. В его глазах больше не было слез — только ледяная решимость хищника, который нашел след. — «Под семью дубами», — повторил он. — Отец, Коала... заводите «Бобик». Мы едем забирать своих. И пусть боги леса помогут тем, кто встанет у меня на пути.