Poisoned Cherry Love

Чанбин стоял у обочины, глядя парню вслед, и чувствовал, как к горлу подкатывает желчь. Тот сваливал так быстро, словно за ним гнались все демоны ада. Его вид — дёрганый, сутулый, с трясущимися руками — вызывал у Чанбина только одно чувство: острое, почти физическое отвращение. — Твою мать, — прошипел он, с остервенением вытирая ладонь о грубую ткань штанов, будто само прикосновение к этому городскому оставило на нём заразу. Больше всего бесила реакция пацана. Чанбин всего лишь придержал его за руку, а тот застыл, как пришибленный, уставившись в пустоту своими безумными глазами. Чанбин не верил в «тонкие натуры» и душевные терзания. Для него всё было очевидно: мёртвенно-бледная кожа, неадекватное поведение и этот вечный «шухер» в каждом движении — типичный портрет торчка. Насмотрелся он на таких, когда ездил в город за запчастями. Вечно от них только грязь, долги и проблемы. Мысль о том, что в Ханнари теперь будет ошиваться такой «дилер», заставляла Чанбина сжимать кулаки до белых костяшек. Ему здесь только закладок в огородах не хватало для полного счастья. А этот запах? Чанбин скривился, брезгливо сплёвывая на землю. В нос бил приторный, химозный аромат вишни. Настолько сильный и искусственный, что казался ядовитым. Этот запах буквально отравлял раскаленный воздух деревни, делая его вязким и удушливым. Для Чанбина этот душок теперь стал личным клеймом того придурка — липкая, сладкая дрянь, которую хотелось немедленно смыть с себя ледяной водой. Он снова глянул на бак. Вчерашний труд коту под хвост из-за какого-то ничтожества, которое даже извиниться нормально не удосужилось. — Появишься ещё раз на глазах — прибью, — бросил он в пустоту, хотя парень уже давно скрылся за поворотом. Чанбин резко запрыгнул на мотоцикл. Сейчас ему хотелось только одного: добраться до мастерской и зарыться в работу, чтобы окончательно вытравить из памяти лицо того болезненного урода. Он сорвался с места, уверенный в одном: этот парень принесёт с собой одни неприятности. И лучше бы ему держаться от дома семьи Со как можно дальше.

***

Мастерская встретила Чанбина привычным полумраком и запахом бензина, но даже это не помогло ему успокоиться. Он с грохотом загнал мотоцикл внутрь и, не снимая перчаток, швырнул шлем на стол. Парень с блондинисто-рыжими волосами, сидевший в углу над разобранным двигателем, даже не поднял головы. Он методично протирал какую-то деталь, и лишь уголок его губ слегка дернулся. — Ты опоздал на сорок минут, — спокойно констатировал парень. — Я уже решил, что ты наконец-то перегрелся на солнце и решил уехать в закат. — Заткнись, Мин, — огрызнулся Чанбин, направляясь к умывальнику. — Мотор заглох на самом въезде. Пришлось ковыряться в этой грёбаной пыли. — И это всё? — Минхо наконец поднял взгляд, прищурившись. — Обычно ты просто материшь всё живое, а сейчас выглядишь так, будто хочешь кого-то зарезать. Что случилось? Чанбин врубил воду на полную мощность, с остервенением смывая грязь с рук. — Какой-то городской урод поцарапал мне бак. Шёл, ворон считал, зацепил чемоданом… Я его только вчера залакировал, Минхо! — Чанбин обернулся, вытирая руки грубой ветошью. Минхо отложил деталь, вытер ладони о грязную майку и неспешно поднялся с табурета. Он подошёл к мотоциклу Чанбина, наклонился, критически рассматривая повреждение. — Да уж, — Минхо присвистнул, проводя пальцем рядом с царапиной. — Тонкая, но глубокая. Прямо по лаку. И что, парень даже не извинился? Просто свалил? Чанбин фыркнул, вспоминая побледневшее лицо незнакомца. — Да какое там «извинился». Он выглядел так, будто сейчас либо в обморок свалится, либо кони двинет прямо там. Я его за руку придержал, чтобы не сбежал, а его трясти начало, как под током. Дерганый какой-то, бледный, как поганка. Я тебе говорю, Мин, — сто процентов торчок. Глаза мутные, сам весь будто под чем-то. Принесло же его в нашу глушь. Чанбин снова поморщился, чувствуя, как в носу всё ещё стоит тот самый запах. — И воняло от него этой… вишней. Сладкой до тошноты. Весь воздух вокруг отравил, придурок. Минхо выпрямился, и в его глазах вспыхнул тот самый озорной, кошачий огонёк, который Чанбин искренне ненавидел. На губах Минхо медленно расплылась его фирменная улыбка — широкая, хитрая, предвещающая беду. Он вальяжно облокотился на стол, скрестив руки на груди. — Вишней, значит? — протянул он мягко. — Сладкой такой? Прям до тошноты? Он чуть наклонил голову, наблюдая за тем, как каменеет лицо друга. — И ты всё это успел заметить? И как он побледнел, и как дёрнулся, и какие у него глаза… — голос Минхо стал тише, в нём послышались вкрадчивые нотки. — Ты его что, изучал? Чанбин напрягся, чувствуя, как внутри натягивается струна. Минхо сделал ещё полшага, сокращая дистанцию до минимума. — Ну и как? — почти шёпотом. — Красивый? Он усмехнулся, взгляд скользнул по лицу Чанбина. — В твоём вкусе, Бинни? Слова повисли в воздухе. Чанбина будто током ударило. Гнев, который и так бурлил внутри, вспыхнул с новой силой, смешиваясь с паникой, которую он привык прятать за агрессией. О его секрете знал только Минхо, и эти подколки всегда били под дых, напоминая о риске, который Чанбин не мог себе позволить. В этой деревне за такие «намёки» можно было либо лишиться зубов, либо навсегда стать изгоем, и Чанбин слишком дорожил своим спокойствием(и челюстью), чтобы давать повод для слухов. — Ты совсем спятил? — прошипел он, сделав угрожающий шаг вперёд. — Я тебе говорю — урод редкостный. Смотреть противно. Меня чуть не вывернуло от одного его вида. Он сжал челюсти так, что заиграли желваки. — И даже не начинай. Минхо лишь негромко рассмеялся, ни капли не впечатленный вспышкой друга. Он снова взялся за деталь, продолжая гнуть свою линию: — Да ладно тебе. Просто ты у нас парень суровый, вот и испугал бедного мальчика своим лицом убийцы. А насчёт «урод редкостный»… Посмотрим Бинни, — он прищурился. — Ты так орёшь только тогда, когда тебя что-то цепляет. Он вернулся к двигателю, будто разговор уже закончен. — Главное, чтоб твоя городская «поганка» тебе потом не снилась. — Иди на хуй, Минхо! — рявкнул Чанбин и, схватив тяжёлый гаечный ключ, с силой швырнул его в ящик для инструментов. Металл звякнул, но Минхо лишь снова тихо рассмеялся — довольный, получивший именно ту реакцию, на которую рассчитывал. — Всё-всё, — протянул он насмешливо. — Не злись. Я просто переживаю. Вдруг у нас тут роман века начинается, а я узнаю последним. Чанбин отвернулся, делая вид, что поглощён поиском нужного инструмента. Но мысль, которую Минхо так безжалостно озвучил, уже пустила корни в его голове. Слишком яркие глаза. Слишком резкая, испуганная реакция на прикосновение. И этот чертов, ядовитый запах вишни.

***

Джисон с энтузиазмом распахнул дверь на втором этаже, пропуская гостя вперёд. — Вот! Твои личные апартаменты, — торжественно объявил он, хотя комната была далека от роскоши. Чан зашёл внутрь. Комната была светлой, чистой и пахла каким-то мужским парфюмом вперемешку с машинным маслом. Но стоило присмотреться, как в глаза бросились странные детали: в нескольких местах на стенах обои были содраны целыми полосами, а кое-где виднелись глубокие царапины, словно кто-то в ярости или в задумчивости ковырял стену. По углам, прямо на старом деревянном полу, были разбросаны тяжёлые чёрные гантели. — Ой, — Джисон неловко почесал затылок, заметив беспорядок. — Это вообще-то комната моего брата. Бабушка заставила его переехать ко мне на время, пока ты здесь, но он, как видишь, половину своих «игрушек» не забрал. Сейчас я их вытащу! Джисон решительно шагнул к ближайшей гантели и схватился за гриф обеими руками. Он натужился, его лицо покраснело, а жилы на шее вздулись. Гантель неохотно оторвалась от пола на пару сантиметров, но тут же со звонким стуком рухнула обратно. Половицы жалобно скрипнули, издав такой звук, будто дерево вот-вот проломится под этим весом. — Чёрт, ну и тяжесть! — выдохнул Джисон, готовясь к новому штурму. — Стой-стой, — Чан поспешно перехватил его за плечо, боясь, что мальчишка либо спину себе сорвёт, либо действительно проломит пол. — Не надо, Джисон. Пусть лежат. — Да нет, они же мешаться будут! — Джисон упрямо закусил губу. Чан вздохнул и сам наклонился к гантели. Он обхватил холодный металл и потянул вверх. Мышцы тут же отозвались резким напряжением, а в глазах на мгновение потемнело. Он с огромным трудом дотащил снаряд до дверного проёма и аккуратно опустил его там, чувствуя, как мелко дрожат пальцы. — Пусть твой брат сам их заберёт, когда вернётся, — тяжело дыша, произнес Чан. — Это выше моих сил. Он выпрямился и невольно бросил взгляд на своё отражение в зеркале на дверце шкафа. Рубашка висела на нём, как на вешалке. Чан коснулся своего плеча, чувствуя под пальцами только кости и тонкий слой дряблых мышц. Всего пару месяцев назад всё было иначе. Он не пропускал ни одного похода в зал, гордился своим рельефом и тем, как сидит на нём одежда. Но последний месяц превратил его жизнь в липкий, серый кошмар. Тренировки стали казаться чем-то бессмысленным, еда не лезла в горло, и тело быстро вернулось к своему изначальному, болезненно-тощему виду. Запустил ты себя, Крис, — горько подумал он. Взгляд снова упал на чужие гантели. Тот, кто ими занимался, явно был чертовски силён. В груди Чана шевельнулось странное чувство — смесь стыда и внезапного, слабого укола азарта. — Слушай, Джисон, — Чан обернулся к мальчику, который всё ещё с уважением смотрел на передвинутую гантель. — А твой брат... он не будет против, если я иногда буду ими пользоваться? Пока он их не забрал? Джисон на секунду завис, глядя на Чана округленными глазами, а потом вдруг прыснул, прикрывая рот ладонью. — Хён? Ты хочешь качаться гантелями Бин-хёна? — он снова посмотрел на тяжеленный кусок железа у входа. — Думаю, он только поржёт, если увидит. Но вообще — бери, конечно! Он их всё равно здесь бросил, значит, пока не нужны. Только осторожнее, а то реально пол насквозь прошибёшь, бабушка нас обоих прибьёт. Джисон плюхнулся на кровать, которая под его весом весело скрипнула, и тут же переключился в режим «радио». — Слушай, а в городе все такие бледные? Ты вообще на солнце выходишь? А качалки там крутые? Там реально есть такие залы, как в кино, где всё из стекла и неона? О, а на чём ты приехал? На автобусе? А почему... Чан почувствовал, как от этого потока вопросов у него начинает звенеть в ушах. Энергия Джисона была сбивающей с ног и после тяжёлого утра, Чану отчаянно хотелось просто тишины. Он выдавил слабую улыбку и выставил ладони вперёд, прерывая мальчика. — Джисон, постой, помедленнее, — выдохнул он. — Давай я... я сначала хотя бы вещи разложу? Мне нужно немного прийти в себя после дороги. Джисон тут же осекся, выглядя немного виноватым. — Ой, точно. Бабушка всегда говорит, что я забалтываю людей до смерти. Ладно, располагайся! Шкаф пустой, только на верхней полке какие-то старые журналы Бин-хёна. Разбирайся тут, а я пойду посмотрю, не нужна ли бабуле помощь с обедом. Когда за Джисоном закрылась дверь, Чан наконец позволил себе расслабиться. Тишина комнаты мягко надавила на уши. Первым делом он подошёл к чемодану, но вместо одежды рука нырнула в боковой карман и извлекла оттуда заветную пачку. Он подошёл к окну. Старая деревянная рама поддалась не сразу: Чан несколько раз дёрнул ручку, едва не вырвав её с корнем, пока форточка наконец не поддалась с жалобным скрипом. В лицо ударил горячий деревенский воздух, пахнущий пылью и травой. Чан достал сигарету, чиркнул зажигалкой и глубоко затянулся. В ту же секунду по телу разлилось блаженное тепло. Он держался всю поездку, и теперь эта первая затяжка ощущалась как глоток кислорода для утопающего. Выдохнув густое белое облако на улицу, Чан почувствовал, как узлы напряжения в плечах начали медленно развязываться. Вокруг него тут же закружился приторный, густой аромат. Чан едва заметно улыбнулся. Обычные сигареты он терпеть не мог — их резкий, едкий запах всегда вызывал у него тошноту, как в детстве. За свою жизнь он перепробовал десятки разных марок с ароматизаторами, но именно эта — со вкусом сладкой, химозной вишни — стала его единственной слабостью. Он смотрел на уходящий в небо дым и чувствовал во рту горько-сладкий привкус. В памяти всплыло воспоминание из детства: как он, маленький и серьезный, обещал родителям никогда не притрагиваться к «этой гадости», утверждая, что от одного запаха табака ему становится плохо. И тогда это было чистой правдой. Как и все дети, он был уверен, что его жизнь будет правильной и чистой. Он с унылой, горькой усмешкой вспомнил свои слова. Чан никогда бы не подумал, что наступит день, когда стресс станет настолько невыносимым, что старые принципы просто рассыпаются в прах. Курение стало для него не просто вредной привычкой, а костылём — способом прийти в себя и унять дрожь в руках, когда мир вокруг начинал рушиться. Он снова затянулся, глядя на пустую дорогу под окном. Вишнёвый дым таял в воздухе, оставляя после себя фальшивое ощущение покоя. Чан сделал последнюю затяжку, затушил сигарету о припрятанную в кармане чемодана жестяную банку и плотнее прикрыл форточку, стараясь выгнать остатки дыма ладонью. В этот момент снизу донесся звонкий, не терпящий возражений голос Джисона: — Чан-хён! Спускайся, всё уже на столе! Остынет — будет невкусно! Бросив короткий, полный тоски взгляд на гору неразобранных вещей в раскрытом чемодане, Чан вздохнул. Ему хотелось запереться здесь до самого вечера, но правила приличия диктовали иное. Он вышел в коридор и начал спускаться по лестнице, то и дело замирая в нерешительности. Планировка дома казалась ему лабиринтом: он свернул не туда, едва не угодив в кладовую, прежде чем заметил мелькнувшую за углом тёмную макушку Джисона. — Сюда, сюда! — Джисон заговорщицки помахал ему рукой и юркнул в проём. Чан последовал за ним и оказался на просторной, залитой светом кухне. Здесь пахло наваристым бульоном, сушеной зеленью и свежим выпечкой. У плиты суетилась невысокая женщина с копной седых волос, собранных в аккуратный пучок. Несмотря на возраст, двигалась она удивительно ловко, расставляя на столе глубокие тарелки, над которыми поднимался густой пар. — А вот и наш гость, — женщина обернулась, и её лицо прорезали глубокие, но добрые морщинки. Она вытерла руки о фартук и тепло улыбнулась Чану. — Проходи, милый, не стой в дверях. Джисон уже все уши прожужжал о том, какой ты «городской красавец». — Бабушка! — вспыхнул Джисон, стремительно занимая своё место у края стола. — Здравствуйте, — Чан вежливо поклонился, чувствуя, как от этого простого домашнего приема в груди становится чуть теплее. — Простите за беспокойство. Меня зовут Бан Чан. — Какое беспокойство, — отмахнулась она, указывая на свободный стул. — Я — Со Юнсо. Садись скорее, пока суп не превратился в кашу. В нашем доме гость — это всегда радость. Она внимательно окинула его взглядом, и Чану на миг показалось, что она видит его насквозь — и его худобу, и дрожь в пальцах, и тот самый вишнёвый запах, который Чан надеялся, успел выветриться. Но она ничего не сказала, лишь пододвинула к нему тарелку с ароматным супом. — Ешь побольше, Чан-a. Выглядишь так, будто тебя в этом твоём городе совсем не кормили, — добавила она с легким укором, который бывает только у бабушек. Чан только хотел поблагодарить её садясь за стол и взяв ложку, как снаружи, прямо под окнами кухни, раздался яростный, надрывный рёв мотоциклетного мотора. Звук был настолько резким и агрессивным, что Чан невольно вздрогнул, а ложка в его руке звякнула о край тарелки. Тишина на кухне была мгновенно разорвана. Сначала в прихожей с грохотом хлопнула входная дверь — так, что подпрыгнули крышки на кастрюлях. Послышалось тяжёлое топанье, звук брошенных на пол ключей и недовольное ворчание. Чан замер с ложкой в руке, чувствуя, как по спине пробежал холодок. От этого шумного, агрессивного ритма движений ему стало не по себе. — Бинни, это ты? Мы уже сели! Мой руки и живо за стол! — крикнула бабушка, даже не оборачиваясь, продолжая нарезать хлеб. В дверном проёме показался широкий силуэт. Парень, всё ещё в своей рабочей одежде, со следами мазуты на руках и взъерошенными волосами, шагнул в кухню. Он уже открыл рот, чтобы что-то ответить бабушке, но слова застряли у него в горле. Его взгляд мгновенно сфокусировался на человеке, сидящем напротив Джисона. Чан медленно поднял голову. В ту же секунду внутри у него всё обледенело. Перед ним стоял тот самый парень с обочины — «хозяин» того самого чёрного мотоцикла, который он так неудачно поцарапал. Мир внезапно стал слишком тесным. Чан почувствовал, как во рту пересохло, а ладони, снова начали предательски дрожать. — О, Бин-хён, — Джисон как ни в чем не бывало закинул в рот кусок хлеба. — Знакомься, это Чан. Он приехал к нам пожить на лето. Помнишь, бабушка говорила про внука своей подруги? Чанбин не двигался. Его глаза сузились, превратившись в две опасные щели, а желваки на скулах заходили ходуном. От него за версту веяло жаром и закипающей яростью. — Бинни, ну чего ты столбом застыл? — госпожа Со подошла к нему и легонько подтолкнула к свободному стулу, который стоял как раз рядом с Чаном. — Садись. Чан очень вежливый молодой человек, не то что ты, оболтус. Чан-а, это мой старший внук, Чанбин. Он у нас мастер на все руки, хоть и ворчит постоянно. Она улыбнулась, совершенно не замечая, что между парнями буквально искрит воздух. — Ты? — наконец выдавил из себя Чанбин. Его голос прозвучал низко и угрожающе, как рык цепного пса. Он не сел. Вместо этого он уперся ладонями в край стола, нависая над Чаном и заставляя того невольно вжаться в спинку стула. — Ба, это шутка какая-то? — Чанбин резко повернул голову к бабушке, и в его голосе послышались истерические нотки. — Что ЭТО делает в нашем доме? За нашим столом? — Чанбин! Что за тон? — женщина строго нахмурилась, уперев руки в бока. — Это наш гость. Прояви уважение! — Уважение?! — Чанбин снова перевел яростный взгляд на Чана, и его ноздри расширились. — Этот «гость» поцарапал мой байк! И он… — он запнулся, принюхиваясь. В уютные запахи домашнего еды снова вплелся этот приторный, ядовитый аромат вишни, исходящий от волос и одежды Чана. Чанбина передернуло от отвращения. — Да он же нарик, ба! Посмотри на него! Он на ногах едва держится, глаза стеклянные! Ты кого в дом притащила? Чтобы он нас во сне всех перерезал ради дозы? — Я не наркоман, — Чан резко выпрямил спину, и в его голосе прорезалась злость. Он до боли сжал кулаки. — Следи за языком. Я уже предлагал оплатить ремонт твоего байка. А то, как я выгляжу — не твоё дело. Чанбин на секунду замолчал, явно не ожидая, что в ответ начнут огрызаться. Его глаза опасно сузились. Он сделал шаг вперёд, почти вплотную к столу. — Не моё дело? — Чанбин почти выплюнул эти слова. — Ты припёрся в мой дом, занял мою комнату и воняешь тут своей химией на всю кухню. У тебя руки трясутся, пацан. Кому ты чешешь? — Чанбин, хватит! — встрял Джисон, но тот даже не повернулся. — Чё, в городе проблемы начались, решил тут пересидеть? — Чанбин продолжал давить, игнорируя попытки Чана что-то вставить. — Думаешь, мы тут тупые, ничего не видим? Да от тебя за километр несёт каким-то дерьмом. Ты проблемный, и я не хочу, чтобы ты ошивался рядом с моей семьей. — Да что ты вообще знаешь обо мне?! — выкрикнул Чан, вскакивая. Его хватило только на этот крик. Горло мгновенно перехватило, а в груди так сильно защемило, что он невольно прижал ладонь к рёбрам. Он смотрел на Чанбина, задыхаясь от злости и бессилия, понимая, что просто не может переспорить этот напор. — Со Чанбин! А ну заткнулся! Госпожа Со с грохотом опустила тяжёлую сковороду на плиту. Гул разнесся по всей кухне. Она подошла к внуку и ткнула пальцем ему в грудь, заставляя попятиться. — Ты совсем страх потерял? Набросился на человека, который только с дороги! Ты что несёшь вообще? Какие нарики? — Ба, да посмотри на него! — Чанбин попытался огрызнуться, но женщина перебила его. — На себя посмотри! Ведёшь себя как кретин. Если я ещё раз услышу, как ты оскорбляешь Чана — будешь спать в сарае. Я ясно выразилась? Чан — наш гость. Не умеешь вести себя нормально — просто молчи. Чанбин стоял, тяжело дыша, желваки на его скулах ходили ходуном. Он бросил последний взгляд на Чана, который стоял у стола, едва удерживаясь на ногах от накатившей слабости. — Приятного, блять, аппетита, — процедил Чанбин с явным сарказмом. Он развернулся и вылетел из кухни, а через секунду сверху донесся грохот двери. Госпожа Со крикнула ему вслед, чтобы тот держал язык за зубами, но Чанбин уже скрылся в проходе. Она тяжело вздохнула и перевела взгляд на Чана. — Прости его, Чан-а. Он у нас сначала говорит, а потом уже думает. Садись, ешь. Ты ни в чем не виноват. Чан медленно опустился на стул. Руки тряслись так сильно, что он спрятал их под стол. Есть уже не хотелось. В голове крутилась только одна мысль: он здесь всего пару часов, а его уже ненавидят.