Ковбой

— Вы совсем ебанулись там?! Вы кого мне наняли?! — Ты же попросил нанять охранника… — Охранника, а не эскорт! Вы вообще видели его досье, его внешний вид? Он, блять, ковбой ебучий, мне ноги колесом покажет или мой пистолет объездит? — Господин Мин, не злитесь… Он носит два оружия… — Да мне поебать хрустально, сколько он оружий носит, если не умеет! Я вас всех переебу, если выберусь отсюда как минимум живым. Или этот ваш ссаный гримуар с алмазами восемнадцатого века приедет вместе с моим похоронным билетом!       Он бросает трубку и отплевывается от официанта, вежливо предложившего ему выпить. Хотя выпить ему бы хотелось больше всего в этой ситуации.       Ковбой, блять… Он даже видеть это лицо не хочет. Разговаривать с ним тем более. Даже на сто процентов уверен, что этот мальчик еще и в фирменном костюме выглядит как нелепый хрен. Еще раз он доверит кому-то выбрать ему помощников… еще и не приближенных семьи… — Господин Мин… этот телохранитель очень хорош собой… — Я это уже понял, — Юнги поворачивается к помощнику, свирепо смотря на его испуганный вид. Вот же… — только меня морда не интересует. — Е-его приводили на стрельбище для тренировки, все пять пуль из магазина попали в одну и ту же область по центру с погрешностью пары миллиметров… — Я тебе не верю, — немногим помолчав, говорит Юнги, а потом размахивает рукой, разгоняя своих людей по территории зала, в котором проводят аукцион.       Дело совсем простое: отсидеть все мероприятие. Ну до конца, в конце будут разыгрывать как раз то, за чем их делегация и приехала. Сам гримуар семью Юнги вообще никак не интересовал, только бриллианты с обложки и ещё какие-то камни, которые оценили в огромные состояния. Наверное, они все вместе стоят дороже, чем та цена, за которую продают… — Вы почти опоздали, господин Мин, — ласково щебечет девушка, сидящая за столом Юнги. Рядом с ней парень, ее муж, если углубиться в историю, ну и они — друзья семьи, если угодно. Мужчина садится рядом и недовольно закидывает ногу на ногу. — Еще и злой. Что такое? — Долго объяснять, — он не хочет делиться этим позором ещё раз. Но, кажется, друзья уже знают, переводя его внимание к бару. — Это твой новый телохранитель?       Он закрывает глаза и трет их пальцами, вымученно вздыхая: — Походу ещё алкаш. Шлюха и алкаш. Ты знаешь, что у него в досье? Что он стриптизер! Что он вообще тут забыл?! Я уверен, что он ничего не умеет. Ещё и доска какая-то. Не атлет даже. Всё, я даже смотреть туда не хочу!       Юнги отворачивается, улавливая взглядом украшения, которые будут идти первыми слотами. Это уже куда интереснее. — Мне кажется, ты слишком груб, — говорит друг, прежде чем положить руку на колено своей жены. — Очень даже неплохой… — По крайней мере, тебе будет с кем переспать, — улыбаясь, говорит девушка, прикрывая губы рукой, облачённой в блестящую перчатку. Она с кем-то вдали мило кокетничает, но Юнги всё равно. Он уже всё решил для себя. — Больно хочется… — Тебе мало охраны сегодня? — Мне не нравится, что на посту какая-то шлюха. — Ты слишком критично относишься к нему. Тебе стоит просто улыбнуться, когда он на тебя посмотрит. Обаяшка, — тот расплывается в улыбке, взмахивая рукой в знак приветствия. — Не знаешь, как зовут?       Даже не хочет знать. Как стереть память?       Ну, всё же у Юнги терпения вряд ли много, раз он уже смотрит на эту тонкую фигуру своего нового телохранителя: и правда очень стройный, почти не атлетичный. Волосы идеально гладкие, без единого торчащего волоска, светлые-светлые, а глаза скрыты под тенью чёлки, падающей по обе стороны высокого ровного лба. Нос… тонкий, как у кошки маковка, да и губы… пухлые, вполне себе. Пухлые… Ладно, губы не просто пухлые — они маняще сладкие, блестящие в свете бара, улыбающиеся и манящие. Вообще серьёзности никакой на лице. Будто не на работе, а где-то на тусовке с друзьями. Его, кажись, вообще атмосфера не заботит. Хорошо, что наушник в ухе имеется, и он что-то даже говорит своим напарникам.       Юнги закатывает глаза. Отворачивается, не желая больше смотреть на этого «Ковбоя». Как там его звали?.. Чимин? Странно, что он предпочитает выбирать себе странные прозвища, ведь до этого уморительного было еще несколько очень впечатляюще странных. И все почему-то строились именно на каком-то сексуальном альтер-эго. Лучше бы по образованию работал или мужиков на деньги разводил, а не стоял здесь у бара и не мило беседовал с каким-то уродом, который явно будет сегодня трясти всеми своими кошельками. — Он тебе нравится? — Ни секунды. — А если честно? — Он бы его засосал, — говорит за Юнги его неназванный друг, — и его имя Юнги бы тоже забыл, — а потом добавляет: — Я тоже не против. Выглядит просто шикарно. — При жене рот прикрой, — грубо отзывается Юнги, милостиво принимая лопатку с номером столика и пару бокалов игристого. Пить не будет — мало надо. Даже при дерьмовых условиях. Надеется, что его не подведут хотя бы свои, знакомые годами люди. Странное чувство у Юнги, что сегодня все пройдет не без происшествий. Много незнакомых личностей, к тому же напротив — его враг по капиталу, сбоку — глава подполья… Что тут может быть? Перестрелка? Драка за деньги? Ограбление? — Хэй, Мин-Мин, — его окликает «дружище» по имени «Саксонг» (и нет, это не песня об отсосе), — все девять слотов сегодня купишь? Будешь оставлять кому-то немного мяса? — Тебе лично оставлю только труху твоей прабабки.       Не сильно хочет говорить. Ему уже и так хватило с этим подонком разговоров в подпольном казино, где недавно произошла перестрелка из-за тонны наркотиков, за которые дралась почти вся знать Кореи. Так себе воспоминания, так себе воспоминания о своем случайном фигурировании в этом всем — из-за шебутного отца и двоюродной тети, которая уж очень сильно хотела озолотиться.       А Юнги ведь самый обычный бизнесмен. Владеет гольфным клубом и баром, который стоит дороже квартиры самого богатого вельможи в этом зале. Индустрия развлечений… без интриг, шашен и убийств. Все, что мимо пробегает, — так, без интереса. Тем более жажды крови и денег. Денег хватает. А вот отец — просто ненасытная тварь, из-за которого он тут и находится. Видите ли… глава семьи не чтит приветствиями. Только так пешку свою в виде младшего сына погоняет, потому что старший хрен поклал и уехал куда-то в Филиппины отдыхать. Ну, похоже, что навсегда — на кой ему сдался этот бизнес? В особенности, когда у отца столько костей в рукавах, от которых отбиваться только с ранами и кровью в пятках.       Скоро начался аукцион. Юнги было едва ли интересно — он то и дело разговаривал со своими друзьями, иногда перекладывая табличку из стороны в сторону, совершенно не наблюдая за ходом того, как идут «смотрины» и как девушка изящно прокатывает ожерелье под куполом. Его взгляд иногда мечется от одного охранника к другому, иногда бегает по новым лицам незнакомых ему людей в красных костюмах. Все-таки… как бы он не касался всего остального, что не имеет чего-то общего с игорным бизнесом, его тоже хотят видеть скорее мертвым, как и папашу, собственно, нежели вот таким здоровехоньким.       В остальном его мысли были очень туманны — все-таки новенький телохранитель его почти ранил своим досье и внешним видом. Да Юнги сам больше походит на телохранителя со своими банками и подкаченной грудью, чем этот… этот… В общем, без оскорблений — достаточно. Он ему даже лично уже не хочет высказывать. Не виноват же эскорт, что его пригласили, да наверняка даже не предупредили, зачем. Он более чем уверен, что его родители даже не поняли, кого он хотел нанять. Он бы никогда, будучи в своем уме, не нанял на место телохранителя такое.       Просто признай, что такое только трахать.       Потом второй слот, третий… Юнги даже изредка поднимает свою табличку, говоря такие мизерные цифры, что даже кому-то из знакомых становится смешно — дескать, понимают, что он вообще не ценитель. Конечно, кто-то из вежливости ему уже уступил, раз на имя Юнги прилетает первый счет аукциона.       Но взгляд приковывает этот так называемый Чимин. Стоит, лаконично слившись с барной стойкой, будто свой, поправляет перчатки на пальцах, а потом принимает стакан с водой из рук бармена, улыбаясь так нещадно приторно, что челюсти сводит у Мина от одной секунды касания зрачками этого сумасшедшего объекта.       Странно, что бармен предложил воды. Странно, что именно Чимину. Странно, что тот даже принял этот «безобидный жест». Хорошо, что Чимин не стал пить, отставив в сторону. Может, он даже готов был вылить этот стакан кому-то за шиворот, но сдержался, — видно по глазам, все еще скрывающимся под волосами.       Потом бармен угостил его напитком, который также не был опрокинут внутрь. А вот общение он с кем-то настроил — какой-то мужик в вельветовом костюме, у которого, по словам знакомых, много кабаков и сеть кафе. Тот даже невесомо целует его ухо — неприятно, что Юнги это вообще видит, — а потом что-то шепчет, выдавливая из себя приветливую улыбку. Наверное, спутал с кем-то из мальчиков легкого поведения. Но Чимин не сопротивляется, протягивая ему бокал — ну-с, попробуйте! И тот правда принимает комплимент, глотая залпом.       У Юнги даже пропал раж. Не то чтобы он был — вообще весь пропал. Теперь его взгляд был привлечен только к Чимину, который продолжал разговаривать с мужиком, то и дело махая руками, что-то описывая и явно с удовольствием поддерживая диалог… ну, до момента, пока тому не стало плохо. Кажется, что даже очевидно — сразу испарина на лбу, горло сдавлено, кашель, помутнение рассудка. Мужчина присел, растянув узел галстука, а потом… Юнги даже прикусил губу от этого актерства: Чимин состроил такое непринужденное выражение лица, будто сам не ожидал, что тому станет резко плохо. И, отбиваясь от рук бармена, он хватает тот самый стакан с водой и предлагает своему компаньону, предлагая выпить, обмахивая его лицо ладонью, чтобы стало «проще». Правда, «проще» становится тогда, когда тот человек почти насмерть падает на пол с барного стула, издавая глухой звук, а Чимин на него зыркает так, будто вообще не понимал, почему это произошло.       К счастью, он остался на месте. С тем мужиком вроде разобрались быстро, утащили, чтобы не видно было. — А теперь, к вашему вниманию, пятый слот под названием «Ночная бабочка»! Изящное ожерелье с большим неограненным черным бриллиантом розового оттенка! Первоначальная цена — двести миллионов!       Юнги, смерив взглядом прокатывающийся мимо купол с ожерельем в виде крыла, задумчиво наблюдает за тем, как неохотно перешептываются некоторые богатенькие дамочки.       Одна выдает: — Двести десять.       Другой мужчина тоже сомнительным голосом, спустя пару мгновений: — Триста.       А Юнги, после того как два раза отсчитал ведущий, поднимает табличку и заявляет: — Пятьсот. — Раз! Два! Три! Продано господину Мин Юнги! Продолжаем…       Почему Юнги купил этот розовый черный бриллиант? Ну, может, его подружка очень восхищенно наблюдала за ним. А может, потому что… его обворожительный ковбой выглядит точно так же. Походу, это какой-то диагноз.       Нет, он не будет проводить с ним ночь…       Ради всего святого… Юнги всего лишь хочет забыть на минуту этого эскорта, который уже, наверное, что-то натворил, пока Мин смотрит куда-то в сторону слотов. Ну и, поворачивая голову в сторону бара, он видит, как Чимин за барной стойкой натирает стакан, а потом внезапно поднимает взгляд на Юнги, прямо на него. Смотрит удивительно нежно, а потом в немом жесте поднимает стакан, спрашивая: «Будешь?» А Юнги лишь кивает, вскидывая бровь так, словно ничего не понимает. Ну, это так и есть — он просто в неописуемом пиздеце, потому что… здесь правда что-то происходит. Как Чимин оказался за баром? Где бармен? Почему тому мужику два раза подмешали наркотик? Почему другой телохранитель ушел с точки?.. Так, блять, один уже ушел с точки?!       Вскоре Чимин элегантно преподносит Юнги стакан с виски (ого, как банально). Проходит обратно ровной походкой, как по ковровой дорожке, встает на место и скрещивает руки, наблюдая за всем, что происходит вокруг, иногда касаясь наушника, в который явно что-то говорят его компаньоны. — Ты какой-то напряженный. Небось, один из твоих пистолетов перезарядился? — усмехается друг, похлопывая Юнги по бедру, что, конечно, крайне непозволительно, но тот закрывает глаза.       А потом просит наушники. Стало ужасно интересно, что происходит у его охраны, хотя он вообще не должен их контролировать, чтобы не сбиться с толку и не пропустить свой лот. А до него, кстати, осталось совсем ничего. — Мин на связи. Слышно? — Да, господин. Что случилось? — Это вам вопрос, что случилось? Где пятая точка? Что происходит? — Мы аккуратно ликвидируем заначки, помеченные синими птицами. Здесь несколько задымлений и взрывчатка на эвакуационных выходах… — Серьёзно?! На аукционе? — грозно шепчет, оглядываясь по сторонам. Он ловит на себе несколько удивлённых взглядов, но ничего не предпринимает, продолжая прижимать наушник: — Где пятая точка? — Ранен, — говорит та самая пятая точка. — Одного нейтрализовать не вышло. Намёк на поножовщину в коридоре. — Девятка, что по гостям? — Госпожа Ли уехала после первого слота. Госпожу Юнхи отравили коктейлем, она в номере для гостей. На втором этаже немые наблюдатели и подозрение на оружие. — Ну черт… — почти стонет, закрывая глаза и сжимая их так, словно хочет лишиться. Может, ну его, этот гримуар, вдруг там не алмазы, а просто какая-то синтетическая наркота… или еще лучше — секретный шифр в бункер под Бурж-Халифой с этой же самой синтетической хуетой и флакончиком «Хуятти». На кой ему?! — Так. Четвёрка и однерка наверх. Остальные по факту дежурства освободить путь для бесконфликтного ухода. И… это, эскорт, без выкрутасов. Оружие в руки не брать, хуйни не вытворять. Я на связи. — Спасибо, я очарован, — говорит незнакомый доселе голос, но Юнги понимает чей. Не отвечает. Фыркает. Реально эскорт. Какой из него телохранитель?!       Он невольно поворачивает голову в сторону Чимина, который, несомненно, смотрит прямо на него. Улыбается, зараза, да так красиво, что мысли всё больше уходят не туда. Ведёт себя, как назвали? Может, оно и к лучшему — красивой мордашкой много что можно выторговать. А если нет… то не только мордашкой. Может, всё-таки Юнги слишком погорячился. Может, этот дурень, который явно заигрывает с ним, умеет стрелять. Что там ему говорили? Пять попаданий в центр с минимальной погрешностью? Так и Юнги едва ли может.       «Он просто испугался». — Ты думаешь, что его учили в школе ФБР, не так ли? — Я думаю, что это пиздец.       А потом они все молкнут под шум оваций и подводку ведущего. Наконец-то. Вот она, красота всех мордобоев. Гримуар. Обычная ебучая книжка. С камушками. Юнги гогочет в ладонь, почти гадко, представляя, насколько нужно быть тупыми, чтобы устраивать цирк из-за этого. А может, это он дурак — ну и похуй. Всё равно уже никуда не деться. Все, кажется, знают, что эту книгу купит сын Мина. Все уже смотрят на него, будто он тут папочка. Будто нет преступников среди этой богатой своры. Будто не сейчас начнётся замес.       А в голове всё: цифры да эскорт с кличкой «Ковбой». Может, если всё закончится, успокоить свою душу?.. — Самая ожидаемая находка среди археологов и ценителей редких ископаемых… — Даже «Мальчик с яблоком» в «Отель Гранд Будапешт» не такой ажиотажный, как эта… ветхая, старая и изгрызенная червями книга… — шепчет девушка, сжимая ладонь мужа, а потом смотрит на Юнги так, словно он — ошибка человечества. — Да я бы лучше права на фильм выкупил… — Стартовая цена: пятьсот миллионов!       Юнги встречается взглядом со своим прелестным и очаровательным Саксонгом, который уже сквозь ухмылку говорит: «А я поспорю, что это твое».       А потом поднимает свой жетон и говорит так паскудно-победоносно: — Миллиард.       Ого. Ну и ценник. Все зашептались… больше нечего сказать: конечно, все просто ошеломлены тем, насколько тот мужик безумен в своей зависти и где-то там на поволоке — мести.       Но Юнги вообще не жалеет денег, когда дело доходит до критического выпендрежа: — Два миллиарда.       И зал поник. Даже Чимин больше не смотрит так, словно хочет объездить свою новую красивую чёрную лошадку. Он просто опрокидывает в себя с горла какой-то выдержанный коньяк, вскидывает брови так, словно эти слова — последнее, что он ожидал. А потом облизывается, отставляя все бутылки, готовясь к чему-то очень грациозному. Юнги усмехается не потому, что ему прилетает еще один чек. А тому, в какую позу встал этот загадочный эскорт, опустив руки на шлевки парадных брюк.       Раз, два, три.       Может, даже постучал каблуком туфель.       Четыре, пять, шесть.       Немногочисленные дамы спешно начали выбираться из помещения под руку своих взволнованных мужей.       Семь, восемь…       Саксонг задымил башкой от злости. Стук, какое-то смутное подозрение…       Потом внезапный выстрел в бутылку за головой эскорта, который очень грациозно увернулся, оглядев ущерб, нанесенный бару. У него даже есть совесть изгаляться и как-то очаровательно улыбаться тому, что он запечатлел собственными глазами. Уродец. А у Юнги все больше возникает подозрение, что это слишком сексуально. — Это же, блять, книжка… — говорит один из охранников в ухо, а Юнги закатывает глаза, сжимая край дивана пальцами до треска. — Походу, среди нас затесался какой-то отбитый на всю ебаную голову пидор, который захотел всех перестрелять к чертовой матери и ограбить этот сучий аукцион.       Юнги, наверное, давненько столько ругани в одну фразу не умещал — ну вот, хоть какой-то глоток свежего воздуха от этого срамного лексикона. С других концов линий не послышалось ни звука. Ну, по крайней мере, Юнги был уверен, что не послышится.       Бум! И все помещение феерично начало затягиваться дымом, как и вся бутафория — дребезжать так, что антикварные люстры с потолков почти посыпались на пол, трясущийся от побега и давки, которую начали устраивать тупые стадные господа. — Мордобой! — закричал кто-то из толпы, погруженной в туман от шашки. А в ухо прозвучало сладкое, почти насмехающееся: — Можно и полегче, если что, — немного натруженно, с усмешкой. Юнги закатил глаза, потихоньку сползая под стол, на котором треснул от пули стакан с недопитым виски. — Если что, можно не говорить эту хуйню всем в уши! — Если что, меня тут немного кто-то прижал к столу. Боюсь, у вас нет выбора, господин большой хер. — Что?! — вопит Юнги, размахиваясь руками, чтобы отогнать пелену перед глазами и увидеть эту злосчастную стойку бара. Ну, не то чтобы его вообще смогло бы удивить увиденное, но этот Чимин, который и правда был прижат, оказывается, реально хранит в себе тысячу секретов. Но, наверное, очень уникален тот факт, что, будучи бывшим стриптизером, это даже играет ему на руку: ему вообще ничего не мешает закинуть ногу и ударить каблуком в плечо захватчика так, чтобы тот поспешно ослабил хватку и дал ему выбраться. А потом… раз, два, удар в нос и в шею, в самый кадык, и пуля в ноги, чтобы не встал. Блять, реально… — Все, конец связи. Слишком шумно, чтобы что-то говорить, — с натянутой улыбкой говорит Ковбой, поправляя каблук, на котором Юнги только в самый последний момент увидел какую-то иглу. Насмехается над ними всеми, что ли? Ебаный аутсайдер.       Юнги перезарядил пустой пистолет, достанный из-под пиджака, а потом начал пристреливать подозрительных личностей, которые то и дело стояли и угрожали всем своими пистолетиками, пока Чимин… боже ты правый, лавировал между людьми так, словно они все путаются у него перед ногами, размахиваясь своими двумя пистолетами. То одним стрельнет, то другим, да так, будто возомнил себя Самирой из ЛоЛ, которая набила себе ульту. Лучше бы не сравнивал, чесслово.       Напыщенный сексуальный мудак, а не телохранитель. Его тельце только для таких изгаляний и готово — уже забыл про выступление около бара, — чтобы размахивать пушками и смеяться, как Джокер. Может, найдется кто-то умный, чтобы просто всадить ему… хотя Юнги не некрофил. Ладно, пусть не найдется. Оставьте это его рукам, он лично пристрелит этого петушару. — Черт, где этот гребаный сын Мина? — перед столом появился разъяренный мужик, и ничего лучше, чем просто притаиться, Юнги не придумал, понимая, что это по его душу. Что он может сделать? Ну, наверное, не рыпаться и подумать на пять шагов вперед, чтобы не оказаться пристреленным первее всех остальных. Вот тут его и слабость, и отсутствие стальной руки. Он бы мог уже по ногам стрельнуть да еще много что придумать, только вот голову морочит один чудик на преступной шахматной доске, с которым даже эта великая резня кажется каким-то лошарским выступлением в цирке Шапито.       Кажется, учуял. Блять. Юнги снимает предохранитель, сжимаясь всем телом, корячась под этим ебанутым столом, проклиная всех на свете. Но только явно враждебно настроенный незнакомец опустился, чтобы заглянуть под стол, не успев и колена на пол поставить, как быстрые шаги прервали это действо, так еще и исчезли где-то за пределами обзора Юнги.       Блять, он еще и фокусник!       Ну, конечно, себя долго ждать не заставил. Он уже успел придумать, как этот Чимин смачно придушивает мерзавца своими мощными ножками, пока Юнги не видит — и почему стол не прозрачный?! — и Чимин валит того к полу, приставляя дуло к виску и беззаботно простреливая черепушку с глазами навыкат. Мин морщится от того, что его лицо немногим окропило этой мерзкой кровью. Всё не привыкнет. Он же не мясник, чтобы привыкать, так ведь?       А Чимин склоняется под стол и смотрит на Юнги так, словно не знает, правильно ли поступил.       Еще, гандон, спрашивает: — Я же правильно сделал? Надеюсь, вы теперь окажете мне более милый прием. Ох, вас испачкало? — блять. Юнги даже двинуться не может от немного шока, смотря на то, как Чимин осматривает его лицо и очень старательно стирает своими тонкими небольшими пальчиками всю хуйню. — Вам так больше идет. Пойду, наверное, — встает, отряхивается и прокручивает пистолет меж пальцев, ступая дальше в неизвестность за тупым дымом.       Че за полный набор ему привели?!       Он его трахнет прямо тут на этом же столе, как только всё закончится. Но быстро опрокидывает эти мысли и выбирается из-под стола, выбегая в коридор и натыкаясь на одного из телохранителей. — Почему вы один? С вами как минимум должен быть Ко… — Он там такую резню сейчас устроит, мне лучше вообще забыть о том, кто я такой, — бегло шепчет Юнги, а потом быстро всаживает пулю кому-то в лоб, зная, что это не их боец. Слишком вычурная рожа для таких скромняшек, как семья Мин. — Кажется, вы… — Просто заткнись. Я вам уже десять раз поверил, просто замолчи! — не сдерживаясь, кричит Юнги, а потом убегает на этаж выше, решая помочь своим же парой пуль, чтобы вытащить из засады.       Слишком уж запарно. Но всё-таки жуть как весело.       Сверху лучше видно, как сильно Чимин пытается забрать планку по своему «бурлеску». Блять, как можно быть таким сексуальным, гибким… блять, метким и несерьезным в такой момент?! У кого-то кровь в жилах стынет, а кто-то — этот ебаный Ковбой, который всё не угомонится со своими номерами акробатики и какими-то заигрываниями перед тем, как забить гвоздь в крышку гроба. Он даже очень учтиво и элегантно помогает испуганной танцовщице напару с ведущим выйти из этого гомона, не оглядываясь, словно уверен, что он под надежной защитой. Или увидел Юнги… Блять, Юнги уже сам думает, что у того глаз сто с каждой стороны. Может, он какой-то ФБР-ский робот? Андроид? Кто эта собака для убийств?       Кажется, Юнги весь дрожит. Даже не знает, почему — от перевозбуждения, панички или мороза по коже, когда к нему приставляют холодное лезвие к шее.       Его даже это не волнует — он всецело где-то в мыслях, когда он трахает до умопомрачения этого отбитого Ковбоя со шпорами, как тот стонет под ним и как брякает это тупое украшение, которое он по «дикой случайности» купил. Его сейчас зарежут? Ну и славненько. Как и говорил — похоронный билет, все дела.       Только даже этого напыщенного диалога с «тише, тише, уберите пистолеты, иначе я быстрее вашей пули…»       Потому что быстрее «вашей пули» есть ещё одна пуля-дура, которая оставляет за собой легкий порез на шее, совсем вровень по линии воротника. Ну всё, Юнги даже не хочет смотреть вниз. Ну, не с балкона — себе в штаны. Потому что это просто невыносимо. Он правда позволил себе думать об эскорте и позволил этим жалким трюкам завести его член до такой степени? В какой момент кровь в голову пойдет? Он хочет считать секунды.       А потом, кажется, все улеглось. Как ебанутая кошка по квартире подрыпала, а потом легла мурчать на кровати. Тут вообще различий нет. Как будто даже пыль стала опускаться вместе с гонором. Не то чтобы они смогли полностью смыть позор с мероприятия, убрав каких-то особо отчаянных, но стало проще. Тихо. Даже ужасно некрасиво теперь покачивающимися на волнах звуками старейшего ресторанного джаза шлифует по всем кровавым поверхностям. В уши иногда что-то прилетает. Одни из его людей помогают разобрать ступор на втором ярусе, снизу возятся с телами, и только звук каблуков рассекает это дивное чудо. Бесит. В ухе даже застучало от нервов. Сейчас везде застучит, если этот… Этот посмеет показаться на глаза…       Юнги захлопывает себе рот перед тем, как «Ковбой» начинает подниматься по лестнице с чем-то в руках и какими-то бумагами. Прям рукой по губам шлепает пару раз перед тем, как мысленно сжать себе яйца. Он даже не постесняется прямо при всех прямо сейчас. Боже. Боже, когда же это… закончится? — Какие-то странные нынче аукционы. Не говоря уже о покупке домов… Никаких вообще прелюдий, упаковок… — он смеет смотреть ему в глаза. Блядь. — Ну так где ваш чемоданчик из крокодила, чтобы убрать все эти волшебные покупки?       Он даже принёс их со всеми счетами. Может, местами помятыми, грязными, промокшими в виски… два ожерелья болтаются на запястье, а книга лежит в ладони, раскрытая, почти в труху сыплющаяся. — Кейс, — стальным голосом говорит Юнги, ожидая, что его помощники сзади быстро спохватятся.       В зрачках Чимина он видит, как двое спешно открывают кейс и подносят к Мину, а тот почти «брезгующе» — а на деле очень раздражённо — берет все брякалки и выхватывает с ладони эту ужасную книгу, даже не оценивая ее взглядом. Одно жемчужное колье тут же летит в чемодан, как и «ажиотажный артефакт», а вот «Ночная бабочка» очень даже нервно перебирается пальцами.       Еле расстегивая застежку, он дергает Чимина к себе и почти насильно надевает на него эту побрякушку, дрожащими руками застегивая ебанутую булаву, смотря на губы, блестящие в свете небольших софитов над ними. Музыка на фоне даже не расслабляет. Он сейчас его… — Господин… — Молчать, — фыркает тот, кусая губы из-за злости, что не поддаётся его стараниям сдержаться.       Чимин, походу, охает, кладя руку поверх камней, переливающихся в проблеске света между их телами. Послушный.       Ладно, Юнги забирает свои слова назад, закатывая глаза, когда Чимин начинает расспрос: — Это мне? — Нет, не переживай. Просто так надел. Посмотреть.       Боже, сколько же сарказма…       Сзади, кажется, хмыкнули. Руки все еще дрожат, колени сейчас подхватят и тоже начнут. — Ого. — Ты можешь просто замолчать? — Я думал… — Как достал, — Юнги морщится и хватает того за цепь, сжимая вокруг горла, а потом рывком тащит на себя и очень вульгарно засасывает, сжимая и цепь, чтобы умирал от жажды вздоха, и затем его талию, надеясь просто разорвать на куски.       Чёрт, как же он его хочет.       Ковбой сначала замялся, очевидно, совершенно не ожидая. Может, у него в голове где-то были подобные мысли, но когда всё так быстро происходит — куда там вообще пользоваться головой?       Рот у Юнги не только горяч на слова, но еще и на деле. Да и сам он вообще бомба замедленного действия с критическим уроном. Ему вообще похуй, что там за спиной, снизу, сбоку — когда перед ним, почти под ним находится это ебучее чудо света, которое ещё и продолжает свой концерт, взаимно вжимаясь губами, распахнутыми и влажными, обхватывая руками запястья Юнги, чтобы что?.. Ах да, просто дать подышать. Ладно, пусть он даст ему немного времени передохнуть.       Тот, конечно, времени зря не теряет, даже будучи загнанным в угол. Пистолеты свои растерял, вжался поясницей в перила балкона и вздрогнул, когда Юнги обхватил его затылок дрожащими пальцами, сжимающими мёртвой хваткой. Ненасытный поцелуй, абсолютно на голову рехнувшийся.       Юнги даже почувствовал, как эскорт коленом уперся в пах, отчего несдержанно схватил его ногу и закинул себе на бедро, почти заваливая на перила, сжимая так, что, кажется, готов свалиться со второго этажа вместе с ним.       Так бы можно было бы, конечно, окрестить жаркий поцелуй любовников, которые выбрались из передряги, но они просто незнакомцы, один из которых ебанутый петух со шпорами, большими губами и сексуальным голосом, а второй слабый на дух маньяк с перезарядкой в брюках. Он его сейчас сожрёт, чтобы места не осталось, да что там говорить о костях…       Внутри, наверное, Юнги уже всех самолично перестрелял и отпинал по рёбрам, плюнул в лицо отцу, полежал в санатории, но снаружи вообще ничего не меняется, только непонятные чувства копятся и уже пеной из жерла вулкана текут. Он раздражен, зол, ненасытен, сильно возбужден и хочет просто избавиться от невыносимого пиздеца в его теле. Как называется желание, когда отпиздить хочется чуть меньше, чем трахнуть? Или как называется желание просто до смерти выебать, даже не разговаривая?       Он примет абсолютно любой ответ. Может, его в процессе контузило. Мозги набекрень встали, перенервничал, забыл про манеры, бла-бла-бла…       Мин даже на неловкое из-за спины «Ну, мы, пожалуй, пойдём» почти закричал, но лишь сильнее сжал тело Чимина и прикусил губу, тут же размыкая зубы, когда услышал неожиданный болезненный урк. Отстраняться от этого развратного рта вообще не хотелось, но в силу своей неимоверной злой похоти он это сделал. Уперся взглядом в глаза Чимина, смотрит почти убийственно, сжимает талию уже двумя руками, да так, что самому больно. Не хватает только субтитров с повторяющимся «пиздец-пиздец-пиздец».       А Чимин говорливый как попугай. Опять начинает свою шарманку, наверное, подстрекая, иначе зачем вот так действовать на нервы человеку, который попросил заткнуться и даже рот сам ему заклеил хоть и не вечным — жаль — поцелуем. Сука. Юнги заплакал в душе от переизбытка всего. До сих пор пытается принять всё и сразу, хотя хочется только ебать и не думать. Вообще не думать, только издеваться и… — Ну ничего себе. Мне вроде обещали немного другую оплату… — На один раз не берем… — Вообще-то в моем договоре найма… — Мне похуй, эскортик, я сказал, что на один раз не берём. — Мне кажется, или некоторыми часами ранее… — Завались. — …вы немного недолюбливали меня как существо… — Даже ни на секунду не прекращал. Бесишь, падла. Если бы у тебя в уме вообще задачки складывались, думаю, ты бы сейчас просто губы жевал в страхе, а не говорил со мной…       Перебивает, вообще не волнуется. Ну и что он ему сделает? Что? — Ну так давай не будем говорить. Как ты меня назвал?       Юнги глупо вскидывает бровь. Смотрит пристально, приближаясь к лицу Чимина всё ближе, надеясь на то, что не столкнет его с перил. — Вообще-то, в моем досье и рядом не стояло… — Да мне начхать. Да я тебя хоть шлюхой назову, ты будешь шлюхой. — Грубо. — Ну давай, скажи еще хоть что-нибудь. Продолжи мне перечить, когда я и так зол как динозавр. Жизнь не мила, раз так сильно хочешь, чтобы я прямо сейчас разорвал тебя на куски? — нервно шепчет, заплетается в словах. Сжимает горло Чимина вновь, угрожая почти себе, вздрагивая от того, что внутри до сих пор горит вся его картель морали, чувств и непревзойденных запретных желаний.       Чимин кусает губы. Наверное, перенимает толику поведения, раз тоже вздрагивает, сжимая пальцами перила, как спасательный круг. Шея из-под рубашки выглядывает столь кокетливо, залитая румянцем, как напудренные щеки. Глаза блестят, бегают туда-сюда по лицу, а рот нервно раскрывается, выдавливая лишь вздох, скованный напущенным страхом. Почему они вообще говорят? Почему на Юнги штаны? — Может, мне это, нахуй, тоже нравится, но…       Но Юнги снова жадно его целует, кажется, готовый сожрать. Кусается, торопливо и слегка неуверенно проводя языком по кончику высунутого навстречу… сжимает волосы в кулаке, опрокидывая голову назад, оттягивая с таким усилием, что, кажется, самому уже надоело чувствовать каждую ниточку собственной рубашки. Тяжело вдыхает запах кожи, едва перебитый духами, не решается укусить. Давно он себе такого не позволял — кусать кого-то не просто за губы. Наверное, пора заканчивать с предрассудками. Пусть эта маленькая куколка полностью и бесповоротно вляпается.       А Чимин, кажется, сжимает его бедра своими, отпуская перила и хватаясь пальцами за шею, пуская по ней холодок от прикосновения. Сам сейчас растает, забудет предупредить. Царапает ногтями кожу, прикрытую подволосками на затылке, а Юнги копошится по карманам, доставая оттуда кнопочный телефон и быстро кого-то набирая. Пара слов, и он уже тащит Чимина какими-то окольными путями, прижимая к своему боку так, словно выкрал с аукциона.       Черт, да, желания немного не совпали с реальностью. Кого он только пожалел: чью-то психику или себя? И что такое воля воображения в этих ебаных местах по типу балкона с тупым джазом в уши и какими-то кашпо с лозой…       В машину Юнги впихивает Чимина словно пленника, заталкивая с особенным усилием, что тот валится на бок от толчка, прикладываясь головой о ручку двери с другой стороны. «Никаких, нахуй, нежностей» — орёт весь его вид, когда Юнги захлопывает дверь и тупо задергивает шторки между передними и задним сидениями. Мда, надо менять авто. Кажется, теперь есть повод. Чимин выравнивается сидя и тут же неловко падает в сторону Юнги, будучи прижатым рукой со спины.       Ковбой на это лишь оценивающе ведёт взглядом и ехидно спрашивает: — Это потому что любите, когда смотрят… — Еще слово, детка, и я тебя закладом без лишних вопросов, — еще сжимает щеки, удерживая челюсть так, чтобы и слова не вывалилось из его поганого рта. Чимин даже сдается, но потом очень неуверенно опускает руку на бедро Юнги, сначала проводя пальцами внутрь, а потом вверх. Кажется, распаляется.       Мин раздвигает колени пошире и кривит губы в терпении, когда пальцы Чимина нащупывают его возбуждение, а глаза загораются кучей вопросов и жажды, которую не в силах скрыть. Они оба явно облажались, но у Чимина просто нет выбора. Юнги этот выбор даже не предоставит. Сам же нагло сжимает его яйца, когда отпускает челюсть, чтобы вдоволь насладиться секундами, за которые глаза западают назад и губы, ох эти влажные красные губы, раскрываются в немом стоне. Еще мягкий. Может, терпит. Может, даже не хочет, играется. Да похуй. Юнги вообще смесь всего плохого и бесчеловечного, что уж говорить о заботе и нежностях, когда хочется натурально издеваться и делать больно, чтобы в голове тавром прижглось.       Садист, насильник, убийца. Еще и в капкан этой морды попал, совсем уже нахуй сил нет, чтобы разбираться с моралью.       Юнги даже не замечает, как быстро их довозят на платную парковку. Прям к лифту.       Из машины он выскакивает как ненормальный, затаскивает Чимина в лифт, учтиво ожидающий гостей на стоянке, а потом, нажав на кнопку этажа, прижимает парня в угол и ненасытно высасывает из него все соки, сжимая тело со всей вложенной в руки мощью. Как же хочется трахнуть его даже в лифте. Это просто невозможно. Много ли он себе позволяет, раз снял своего телохранителя как шлюху? Насрать, пожалуйста, насрать! Он тут главный.       В доме холодно, но ничего. После всего пережитого даже это кажется совсем незначительным. В особенности, когда все внимание сосредоточено только на том, чтобы просто не убить. Чимин слишком сексуален, но также слишком много выебывается, чтобы не получить по морде.       На кровати он оказывается резко, как резко Юнги пропадает в дверях своих коридоров и потом появляется, с силой и всей возможной злостью кидая в Чимина бутылку смазки, попадая прям в лоб, откидывая тело на перину. А потом залезает на него сверху, стягивает ботинки с лезвием и склоняется так низко, что проще уж просто целовать, а не раскрывать рот в своих недовольствах. Ну как же его трясет…       Он просто хрипит, почти рычит — слишком ярко сказано для гортанного звука недовольства, бросает эту ужаснейшую идею что-то доказывать и себе, и ему, поэтому во все тяжкие бросается: наспех срывает с себя пиджак, дергает за галстук еще сильнее, чем мог себе позволить изначально, а потом сжимает пальцы на горле, притягивая к себе, усаживая на кровати, выпытывая хоть какое-то сопротивление, надеясь, что все будет куда сложнее, чем сейчас. Чтобы нейроны стерлись в черные дыры, злость взяла верх, а возбуждение ударило в мозг с такой силой, что Юнги почувствовал себя скорее маньяком, нежели озабоченным.       Чимин тихо кашляет, когда пальцы сдавливают кадык, держа его как гольфный мяч — был бы комплимент от Юнги в стиле «я бы тебе клюшкой по нему зарядил» одним из самых высших проявлений своего почтения? Нет, точно нет, он сумасшедший. Сука, какой же Чимин красивый. В особенности сверху вниз когда смотришь — как остреют скулы, как манят глаза, замешканно уставившиеся прямо на него.       Юнги почти вздрагивает, когда проводит пальцами по лимфоузлам, а потом, наверное, все же срывается, раз так резко прилипает к шее Чимина, тут же вонзаясь зубами в трапецевидную, заставляя ковбоя закричать. Тот сначала ужимает его лицо плечом, потом хлопает руками по спине, прежде чем просто схватить его за распущенный галстук и закричать, сдаваясь в плен. Походу, Юнги нашел место соприкосновения. Поэтому бесконечно целует, то и дело пугая касаниями зубов, прикусывая тонкую кожу на каждом подъеме под челюсть. А потом даже не стесняется укусить и за подбородок, даже не задумываясь, как это странно или неприятно — ему уже незачем думать о том, что его не волнует. Он сошел с ума, целуя впадинку между ключицами, целуя уголки губ, сжимая основание шеи, а потом припечатывая губы словно тавром — с таким напором и страстью, что уже просто плещется за края внутренней копилки. — Стой, стой, стой! — кричит Чимин, задевая коленом промежность Юнги, на что тот никак не реагирует. Только еще сильнее впивается зубами в мышцу, прежде чем повалить их обоих на перины.       Они даже не замечают, как остаются без одежды, полностью забытые в поцелуях и приятном насилии, которое оставляет красные пятна зубов на белоснежной коже, слегка отливавшейся медовым блеском. Если бы Юнги нашел в себе сил придумать это, то, когда бы проходился языком по адамову яблоку Чимина, точно надавил чуть сильнее и промычал, словно отборный гурман. Он бы вкусил блюдо сполна. Как в лихорадке Патрика Зюскинда — просто разорвал на волокна, упиваясь не только запахом, но и чуть солоноватым мускусным привкусом кожи.       Черт, это полная задница. Мин просто потерялся среди фантазий, падая все глубже в обрыв, утягивая за собой и партнера, сжимая его тело так, что хотелось бы сделать как можно больнее, чтобы услышать всхлип и потянуться рукой к члену, наконец сжимая его до подобной боли.       Дрочит ли он на чей-то заплаканный взгляд? Или, быть может, когда партнер просто бессилен? Кто знает…       А если это будет полный контроль: как и что делать, чувствовать, как надо отдаться, чувствовать себя ведомым?.. О да… Юнги просто одержим этой маленькой властью, когда понимает, что может заставить всех быть его собственностью, которую он слепит под свои грубые руки. А может… кто-нибудь уже сделает его руки нежными?       Чимин стонет, когда Юнги впивается ногтями в его оголенную талию, щупая кости так, словно думая, как их лучше сломать. Сколько еще времени Юнги будет умирать под гнетом своего праведного гнева? Насколько сильно он втюрился, что теперь сам боится того, что несет свои ласки, словно колесница смерти? Чимин стонет, когда Юнги дергает его за лодыжки и подминает под себя. Стонет, когда снова кусается, оставляя вмятинки на коже вокруг соска. Стонет, когда руки силой прижимают к изголовью кровати. Стонет, когда Мин резко входит, даже не спрашивая, не предупреждая. Без прелюдии, которая и так уже продлилась вон сколько времени, прямо до момента их схлестывания на простыне.       Он просто до невозможности хочет трахнуть это сладкое тело, опустить свою злость, свое коварное восхищение, наполненное дерзостью, резкостью и полным бесконтрольным вызовом. Он знает, что так в морали не принято, знает, что больно, знает, что потом будут проблемы — и все равно, что больно не только Ковбою под ним, но и самому. Сердце гудит, как и виски, член саднит, пальцы горят, как и кожа под ними, кажется, уже кровоточа под напором его рук. Он и вправду зверь, полное ничтожество, скотина до мозга костей и одержимый на секс.       Чимин даже не может определиться, что ему показать: боль, наслаждение, удивление или поминовение. Может, даже все вместе. Как размыкаются его губы перед тем, как поцеловаться, как они изгибаются в стоне, как закатываются глаза, каким неровным выходит голос, когда Юнги врезается в его плоть ножом. Смазка совершенно не помогает в этом случае, судя по тому, сколько он ее вылил — и это вообще не спасает, — и как резво насаживает Пака на свой член. Какие слова можно подобрать, чтобы описать это сказочное возбуждение? Стальной, как перезаряженный ствол — как любит выражаться его близкий друг, который положил руку ему на бедро еще тогда, в зале. Ну, может быть. Сколько раз его нужно перезарядить, чтоб эта ебаная сталь ссыпалась в труху и оставила его мысли в покое?!       Юнги зол не просто на Чимина и его безумные выкрутасы. Он зол на себя за свою душевную слабость и поспешные выводы, за то, что не сдерживается без повода, когда творит глупости и просто погрязает в сексе с головой, понимая, что больше не выкарабкается. Никто так сильно его не возбуждал, в особенности своей работой. Идеальной работой. Сумасшедшей. — Кричи сколько влезет, детка, тебя это не спасет, — шипит Юнги, дрожащими пальцами сжимая глотку Чимина, врезаясь в него до упора, словно стараясь проникнуть еще глубже. Даже чувствует, как парень пинает его голенью по бедру, сжимая пальцами простынь. Цепляется за кровать, прогибается в спине и морщится, хныча. Вряд ли это похоже на хныканье…       Юнги слишком много хочется — вот что он понял. Ему не просто хочется убить это тело, трахнуть его или еще что… Ему нужно сделать абсолютно всё, что он может.       Чимин громко стонет, когда Мин, прижимая его плечи к матрасу, чуть приостановившись, вонзается зубами в основание шеи, представив себя вампиром, который высосет всю кровь из него. Тот лишь напрягается и стонет, покрываясь мурашками и снова зажимая Юнги головой, стараясь отпихнуть. Видимо, эрогенная зона. Дрожит, так приятно вибрируя под ним. Такой горячий, такой ласковый, сексуальный… Боже, Юнги, о чем ты думаешь?       Остановившись, Юнги с напором целует шею Чимина в место укуса, выдыхает в него, словно накладывает самый беспомощный в мире пластырь, а потом целует губы, пропадая в удовольствии на двоих. Чимин, кажется, вцепляется в его спину, когда тот начинает двигаться быстрее, подхватывая за талию, отчего-то влажную. Наверное, засочились ранки от ногтей — но кто бы смог устоять перед этой талией? Может, это вообще ответ ему на грубость, или новое совпадение…       Раз, два, три…       Юнги хмурится от боли, пронзающей его тело.       Четыре, пять…       Стонет в поцелуй и снова кусается, прижимая ладонью Чиминов торс к кровати. Сам идет дрожью, чувствуя, как слезает с него кожа, как Чимин яростно впивается пальцами в него, как за спасательный круг, как кошка, вцепившаяся в одежду, когда чего-то напугалась. Но Чимин явно не просто кошка — он хищник с опасными лапами, которыми прощупывает поле для своих рисунков на память.       Шесть, семь, восемь…       Юнги почти кончает от одного чувства жжения на спине, когда снова врывается в тело наемника, потроша собственные мысли, все еще погружаясь в глубокие поцелуи, закашливаясь в них и своем оргазме.

***

— Было слишком просто. Бесит.       Юнги пристально смотрит на Чимина, едва разогнувшегося после ночи. Кажется, на нем и правда живого места не осталось от переизбытка возбуждения, смешанного с гневом. Юнги все еще сложно контролировать эмоции — и он все еще безумен до секса.       Рассматривает нагое тело пристально, зная, что тот не закроется и даже не отвернется. Слишком странно было бы в случае обратного, когда до этого этот сумасшедший устроил ему такое грандиозное представление. В голове до сих пор нападают воспоминания резни, перестрелок и полного, тотального мяса, которого не должно было быть. А потом перила, поцелуи… Кажется, Юнги даже трясло от этого всего.       На боках у Чимина стертая кожа, царапины, красные, почти опоясывающие. Кто-либо другой подумал бы на чесотку или нервное, но только им двоим известно, что это далеко не чесотка, и нервы точно не Чиминовы. Юнги невольно кинул взгляд на свои ногти, под которыми остались кусочки стертой кожи вместе с засохшей сукровицей. Красиво? Не то слово. — А как надо было? — Лучше бы ты сопротивлялся, попытался меня застрелить, разозлить еще больше… — шепчет, делая пару широких шагов навстречу и вплотную прижимаясь к телу Чимина, кладя руки чуть выше зоны поражения. — А ты просто отдался. — Разве вас можно не слушаться? — Это было не то, что «слушаться». Это был выбор.       Юнги, наверное, любит врать и делать вид, что все совсем не так. Он знает, что не давал Чимину выбора и сделал бы все возможное, чтобы переспать с ним. Но сейчас он наблюдает за реакцией, пытается услышать что-то, чтобы дало ему какое-то алиби его беспрецедентности. Может, было бы чуточку лучше почувствовать себя человеком, который был на одной волне с желаниями своей пассии.       Да на самом деле, будь бы Юнги еще более злой, слова «пассия» и в мыслях не было — потому что какая, нахуй, пассия, когда все, что есть в этом долбанном эскорте, его бесит?! — Но я его сделал сам, не так ли? Думаете, вы меня принудили? — У меня было бы меньше вопросов раз в десять, если бы принудил. Но, к твоему сожалению, ты сам на это подписался. — Подождите… — Пак пытается нежно, что Юнги еще больше задевает, убрать его руки, но сдается, когда сила, сжимающая его спину, становится невыносимой, а губы снова натыкаются на губы напротив.       Сука, как же это приятно.       Юнги выключает кран за отвлекшегося Пака, тем самым предотвращая потоп в джакузи. Высматривает в глазах Ковбоя что-то непроглядное, молчит с сжатыми в полоску губами и даже не собирается отпускать. Хочет удержать еще на секунду, может, даже на вечность, или пока перестанет попросту злиться. — Можно я?.. — Попробуй, — Юнги со всей неохотой и пренебрежением отпускает Чиминову талию, так и не отводя взгляда. Он видит замешательство на лице Пака, потому что неловко, когда неотрывно смотрят в упор, даже не моргая. Он аккуратно залезает в воду и кусает щеку, когда горячая вода касается царапин и неприятно щиплет. Юнги следует его примеру, садясь ровно напротив и раскидывая руки по бортикам, продолжая изучать восхитительное личико.       Чимин вскоре решается посмотреть в ответ. Неловко улыбается, скрещивая руки на покрасневшей от жара груди. А Юнги прислоняется своими разодранными лопатками к холодной плитке и почти закатывает глаза от экстаза. Слишком хорошо. — Кто ты, черт возьми, такой? — спрашивает столь спокойно, даже без сцеживания злобы через зубы, а просто… как бы говорил обычный расслабленный человек. — Мне увиливать от ответа или продолжать вас злить? — усмехается Чимин, сверля взглядом в ответ. Будто это несложно. Ожерелье до сих пор болтается у него на ключицах. Юнги смотрит теперь именно на него. Черт, как же подходит. Даже забирать обратно не хочется. Может, даже разговаривать с теми, кто нанял ему этого идиота. — Лучше сделай так, чтобы я тебя не убил. — Это так проявляют интерес люди из другого мира? — Мы в одном мире. — Так всё-таки это был наем не на один раз? Вот черт, тогда я влип, — он приглаживает волосы и опускает взгляд в едва бурлящую воду джакузи. — Теперь мне кажется, что сейчас вы просто нагло мне врете. — С чего бы? — Вы же не дали мне выбора, так? — Чимин снова встречается с Юнги взглядом, чуть склоняясь в его сторону. Щеки быстро алеют от жара. — Хотя в самом начале много чего обо мне сказали… — Ну? — Так значит, вам это нравится? Я прав? Вы просто влюблены на помешанных. — Ты просто ебанутый на голову петух, который любит притягивать взгляды. — Я думал, в реальном мире это называется стиль или как там по-другому… амплуа? — ФБР? — Почти. — Тогда Интерпол. — Всего лишь прошлое, которое лучше не упоминать в досье, кроме как «проблемы с законом». Думаешь, почему я здесь прямо сейчас?.. — А стриптиз? — Я люблю танцевать.       Юнги прыснул.       Сука, Интерпол, танцор, кто еще? Плейбой? Ну, очень даже походит на него. — Тогда ты обязан мне показать еще раз, что ты умеешь. — Боюсь, меня обделили полномочиями. — Иди ко мне, детка, — внезапно говорит Юнги, похлопывая ладонью по бортику слева от себя. Не улыбается, не играет эмоциями: просто смиренно ждет, пока Чимин соизволит перебраться поближе. Тот неуверенно опускает взгляд на поверхность воды, а потом тихонько перебирается, отчего волны ласкают грудь бизнесмена. Стало теплее. Рука опускается на плечо Чимина, потом тихонько спускается на расцарапанную талию, сминая бок. Чимин шипит, сжимая своей ладонью пальцы мужчины, елозит на бортике и заливается румянцем. — Что, напоминает? — продолжает тот, поглаживая горячую кожу на спине, прежде чем перекинуть руку и сжать ею бедро. Впиться до красных следов, оторвать себе ещё немного сладости…       Очень красивый. Юнги даже теряет счет времени, когда понимает, насколько сильно этот кретин в его вкусе. Чимин просто весь его противоположность, которая, по всем законам физики, тянется к нему. Мин бы скорее сказал, что совершенно не поощряет такое «киношное» поведение, а еще больше — пугается от мысли, что если ему всерьез нравится этот парень, то какой смысл в жизни, если в этой пучине оба цепляются за свободные края пропасти. Один почти ногой в криминале, другой просто живой жилет, который больше всех знает цену жизни. Разве не хождение по лезвию ножа — влюбляться друг в друга?       Похоже, что в Юнги больше безнадеги, раз он вопреки своему образу сейчас думает что-то там о хорошей жизни. Зачем думать о деньгах, рынке и собственной заднице, когда перед ним есть тот, кто разделяет гораздо больше, чем казалось на первый взгляд.       Интересно, Чимин отдает себе отчет о том, что он делает и как он это делает? Сколь он прошел, чтобы так беззаботно вести себя на шахматной доске, сплошь усыпанной минами и рисками?       Красивый, черт. Рука сама тянется к подбородку, пальцы, что неожиданно ювелирно касаются кожи, будто невесомо держат лицо. А потом у Юнги отключается отчет собственным действиям и вместе с этим рассудок, если перед глазами сплошь картина перламутровых разводов и мерцаний, будто он бахнул ЛСД, а сердце то и дело учащает ритм.       Наверное, это тоже какой-то психоз. Мин целует Чимина, грубо схватив его за шею, перетаскивая на колени. Тепло чужого тела приятно отзывается мурашками, губы охотно движутся навстречу, оставляя влажные следы вместо испарины на скулах и шее. Юнги закатывает глаза и почти сползает с выступа, погружаясь в воду на уровень ниже, дрожащими пальцами хватаясь за талию Пака. Наверное, когда тот стал целовать его грудь, Юнги всерьез задумался, что не знает, куда деть руки, — еще и растерялся, черт, не ожидая, что у Ковбоя в голове правда находятся мысли, чтобы сделать так.       Возбуждается так же быстро, как и приходит в себя, наконец впиваясь взглядом в лицо слишком уж серьёзного парня. Почти пробрало на смешок — но сдержался. — А это что за подлизывания? — Не нравится? — Неправильный вопрос. Ответ тоже так себе. Переделывай.       Чимин даже не на шутку задумывается, кусая губы, отчего те краснеют куда быстрее. Так и хочется укусить, поцеловать, укусить… и снова, черт возьми, поцеловать. Дайте уже ему рупор, чтобы он на весь свой этаж кричал о том, какие же вкусные губы у его телохранителя… — Мне продолжать? — Мой член мало чем похож на шест для танцев… но ты можешь попробовать мне показать что-нибудь интересное. — Черт, — краснеют щеки, взгляд аккуратно спускается вниз, как и руки. Пальцы нежно очерчивают линии торса, приглаживают волосы на лобке, а потом касаются полуэрегированного члена. Еще чуть-чуть, и можно считать, что у Юнги просто бредовый подростковый мыслительный резонанс и слишком сильное либидо. — Это ты просто ругаешься или кого-то оскорбляешь? — Я просто подумал над тем, чтобы просто тебя отшить, но… черт. — Ха, ха-ха-ха… — Юнги прикрывает глаза и смахивает чуть влажные кончики волос, прилипших ко лбу. А потом еще более насмешливо выдает, совершенно не так, как было до этого: — Страшно? Сложно? Или боишься, как бы не убили за неповиновение?       Вся его грубость, пропитанная ненавистью, исчезла, возможно, с теми мыслями о ножах, чувствах и… уже забыл, не важно, ведь так? — Напомню: убиваем за предательство, а не отказ от секса. — Не могу. — Почему? Мне теперь кажется, что ты меня специально бесишь. — Потому… — вздыхает, голос дрожит, как и бедра непроизвольно сжимаются, когда рука Юнги обхватывает его мягкий член и начинает массировать. — А вдруг ты мне нравишься? — Не смеши, ты просто жадный инкуб. — Недавно был выпендрежником, сучкой и эскортом… — Сейчас еще станешь пиздаболом, и я специально ударю тебя головой о кафель, пока буду трахать твою задницу, — получается даже больше расслабленно и удовлетворенно, нежели злобно или угрожающе. — Меня опасно бить головой, — играя бровями, говорит Пак, прежде чем прильнуть к вздымающейся груди любовника и коснуться рукой напряженного торса, как бы даже обнимая в игровой, невесомой манере. — Я становлюсь «отбитым». — Я все равно заставлю тебя подчиняться, даже не старайся, детка. Займись делом, — вот так быстро просит просто уже хоть что-то сделать с их возбуждением. Растягивать удовольствие не конёк Юнги, раз он так торопится быстрее вкусить Чимина еще раз.       Пак иногда бывает не просто безумцем. Судя по тому, как он умело пародирует ластящегося котёнка, утыкаясь ему в шею и оставляя там несколько поцелуев, больше похожих на прикосновения влажным носом. Но все, что происходит под водой, явно резонирует с этими нежными ласками. Опасно, опасно ходить по такой грани. Но как жёстко, что приятно.       Юнги даже пропустил всю прелюдию, длившуюся, наверное, одно мгновенье, которое он пролетал у себя в голове, уткнувшись Чимину в изящный изгиб ключиц. Как в фильмах годов шестидесятых, нежно, ласково и совершенно бездумно — искать тепла касаниями, наверное, совершенно заискивающими. Просто касаться щекой щеки, тереться подбородком или носом, только иногда касаясь губами… ходить вокруг бездны. Опасаться себя самого и мыслей, что терпения не хватит — и снова не сдержится! По-новой пропадет в экстазе поцелуев.       Член приятно сжимает узкая плоть, а в ухе отчеканивает первый натужный стон, как бы говоря: «Хотели — получите». Юнги закатывает глаза, прижимая подрагивающее тело к себе, впиваясь пальцами в шею с вьющимися от влаги подволосками, а потом выдыхает тоже в ухо, не спеша с фрикциями: — Расплещешь воду — будешь слизывать с пола языком. — Пока она не стечет в слив, — усмехается, перечит, играет бровями, прежде чем неловко коснуться губами губ напротив. Юнги даже забыл, что целоваться с «незнакомцами» — не его конёк. Как там говорится? Ебись с кем хочешь, а романтика — это другое? Кажется, что стало вообще насрать на все жизненные устои. Он думает, что Чимин ему уже чуточку больше нравится, чем какой-то неровный тип, которого он знал в первые секунды после изучения досье.       Юнги не сдерживается и толкается, разбивая спокойную гладь воды в джакузи, сгребая Чимина в охапку. Даже думать не хочется о том, как и что у них происходит, с какими клишированными кульбитами или, может, даже некой зверостью. Юнги не такой фанат деталей, чтобы вдаваться в подробности, напрочь отключая осязание и чувства восторга лишь от того, что происходит в груди и химии мозга. Ему больше нравится чувствовать танец губ на своих, вливаться с головой в то, что с ним происходит в секунды слияния, когда уста в уста — смело касаются друг друга, настойчиво и отнюдь не терпеливо, как бывает при романтических вечерах, рандеву… нежно, красиво, но слишком по-юношески, совершенно не так, как у них сейчас. Чимин с охотой принимает его член, царапая кожу на плечах, словно добавляя мазков его шедевру, произведенному, казалось бы, несколькими часами ранее — сколько они спали? Совсем малость, если учесть время их прибытия и время, пока они сражались на своих мечах достоинства.       Может, это чувство могло называться искренностью? Несмотря на все маски, которыми они прикрываются, прячась от судьбы и друг друга — в каких-то плоскостях и параллельных вместе с пересекающимися. Искренность в сексе тоже ведь не самая частая штука, с которой Юнги не сталкивался никогда, начиная счет даже с самых первых связей из молодежки. Сейчас и подавно — в каком он обществе вообще кружится, как бальница, то и дело переступая страшные капканы и уворачиваясь от колких и зверских взглядов. Поэтому да, все, что он сейчас переживает с Чимином, — самая настоящая искренность, которой они могли бы и не разбрасываться.       Юнги вообще никогда не заставал себя за тем, как делится чем-то сокровенным, и что главное — своими чувствами. Все люди нежные, но процент, что эта мякоть покажется, не велик. Правильно ли это? Будет ли жалеть? Забудет ли потом Чимина? Будет ли смысл забывать? Останется он с ним на работе?       Новые вспышки — какие-то вопросы, которые его никогда не волновали. Его, Мин Юнги, даже семья не волновала, а здесь просто как снег на голову — незнакомец, который смог его выбесить до белого каления и таких штурмов его крепости вокруг подноготной. Загрузился он, пока пребывал в наслаждении, через пелену которого ничего не заметишь. Так и плывут их неловкие движения, как и вода волнами, наплывами течет через края, когда Юнги вжимает Чимина животом в бортик и хватается за бедра так, словно хочет попытать экстрима. Либо просто цепляется за это тело, за этот вид и всё, что он сумел сделать. Настолько больно, что красиво. Каждая красная полоса, каждая капля сукровицы, стекающая по бокам, каждый вперившийся взгляд, которых уже собралось немеренное количество. Только бы спину было не тяжело разогнуть от веса этих немых комплиментов, так и не сказанных прямо в те сладкие персиковые губы.       Снова овладевает его телом, полностью преграждая возможность сбежать. Руки сжимает своими о бортик, перекрещивая пальцы, будто захотелось влить немного сумасбродной романтики. А потом входит в его разработанное тело, губами размазывая остатки поцелуев на них по рельефной спине. Второй толчок, третий… медленный, но под конец резкий, выходящий вместе со стоном и запрокинутой головой. Черт, это слишком возбуждает — но это же просто бред… А Мин просто пропал среди этих грез, полностью забывая про внешний мир. Целует спину Чимина, скоблит зубами мягкую разгоряченную кожу, не останавливается ни на мгновенье, желая взять больше, больше, больше…       Чимин неловко трется своим членом о стенку джакузи, на что Юнги учтиво открывает глаза и сжимает его возбуждение ладонью, начиная водить по длине, останавливаясь на головке чуть дольше, может, специально выжимая из него сперму, словно какой-то надуренный охотник. Пак от этого лишь шипит сквозь зубы и поворачивает голову, но быстро понимает, что не может посмотреть на него. Почему тотчас отталкивается от бортика, заметив, как руки слабо держали его. Прижался лопатками к груди Мина, опрокинул голову на плечо, посмотрел кое-как в глаза и закрыл свои, теряя нить здравого смысла, который так и не появился поутру.       Юнги сжимает его талию, проводя кончиками пальцев свободной руки по напряженному торсу, щекоча истерзанный бок, снова спускаясь к лобку, чтобы продолжить стимуляцию, которая вызывает у Ковбоя уйму положительных эмоций. Он дрожит, стонет, просит. Юнги повторяет, соглашается, управляет, дает ему всё, что чувствует. — Быстрее… Быстрее, Юнги… — почти безнадежно просит Пак, сжимая предплечье Юнги, выдыхая ему в щеку, утыкаясь в нее носом. На губах вскоре оказывается жадный поцелуй, который разливается теплом по телу, почти жарой, поглощающей всё на своем пути. — Слишком прост для боли… — Я хочу… Боже, просто трахни… — А я чем занимаюсь, сучонок? — Юнги усмехается, а потом подталкивает к бортику, и тот теряет равновесие, и всё, что его удерживает, так это рука Юнги поперек груди. — Я могу сделать еще больнее. — Слишком просто для тебя, не так ли?       В общем-то, да, это слишком просто — быть таким очевидным, говорливым, горделивым.       Юнги добегает свой марафон со звонким окончанием, безнадежно падая обратно к бортику, сжимая член рукой и изливаясь в него с таким жалким выражением лица, будто он только что не умер от восторга. Чимин на его глазах обмяк на другом бортике и сполз в воду, закидывая голову на ребро борта. Тоже кончил. Боже, какое сладкое у него выражение лица. Боже, вот бы Юнги мог просто сожрать его… — Живешь со мной. Работаешь по контракту. — Это было слишком… — Рад ошарашить. — Ты используешь меня? — Ты слишком хорош, чтобы использовать… — А эти два раза? — Завались.       Ухмылка. Как же Чимин умеет выводить из себя. А потом они молча подождали, пока вода в джакузи сменится на чистую, чтобы нормально вымыться. Никто не проронил ни слова, оставшись по своим углам, то и дело перебрасываясь взглядами. Юнги почти его не сводил с телохранителя, очень аккуратно намыливая разодранную спину. Внутри даже что-то щекочет от осознания, что ему это нравится.       Чимин быстро вылезает из воды и хватает первое попавшееся полотенце, чтобы обернуть его вокруг бедер, прежде чем подойти к зеркалу и проверить лицо и шею, очень аккуратно касаясь пальцами следов от укусов. Юнги постарался — он это знает. Тоже своего рода художник. Мин тоже вскоре выскальзывает из джакузи, предварительно открывая слив, а потом на носочках подходит к Чимину и, опустив руки на его сексуальный торс, проведя немного вниз — пальцами под полотенце, — и стягивает его, подталкивая впритык к стене, на которой висело то злосчастное зеркало.       Пак охает, когда касается щекой холодной поверхности зеркала, упираясь плечами, грудью, пальцами рук в кафельную плитку, а потом и нижней частью тела, пододвинутый наплывшим как смертельное цунами Юнги. Тот, сжимая бока через влажное полотенце, утыкается лицом в искусанную шею, оставляя на ней мокрые следы поцелуев и эфемерные отголоски горячего дыхания. Потом ведет кончиком носа выше, кусает ухо, но очень по-бутафорски, что-то шепчет невнятно, а потом, проводя кончиками пальцев одной руки по впадине на спине прямо от ямочек на пояснице вплоть до затылка, сжимает волосы и оттягивает на себя, говоря: — Ну посмотри на себя. Посмотри, — настаивает, потому что сам смотрит, не отрывая взгляд. Это ужасно. Ужасно неловко, но так горячо и красиво, что… Юнги в отчаянии бьется за то, чтобы не возбудиться еще раз. — О… ага, — Чимин, с трудом вдыхая, склоняет голову к Юнги, который переводит взгляд на него, на его дрожащие ресницы, раскрытые покрасневшие губы. — В этом правда что-то есть, ох…       Юнги чувствует, как Пак потихоньку сползает руками и выхватывает полотенце, закидывая его через Юнги и притягивая к себе. — Вот как? — А что? — он усмехается и медленно опускает взгляд на губы напротив. В глазах плещется жажда — Юнги уж это ни с чем не спутает. Чимину еще хватает наглости тянуться за поцелуем, будто Мин будет ему потакать. Хотя… к черту.       Он сначала отринул от поцелуя, склоняя голову и говоря всем своим видом: «А? С ума сошел?»       А потом сам припадает к губам, сминая их в нетерпеливом поцелуе, оглаживая пальцами угловатые очертания лица своего любовника. Сладко. Не хватает только ножа у печени и тупого флирта.       «Бабочка» так и продолжила болтаться на обкусанной и облюбованной шее. Как одно маленькое напоминание. Напоминание самому Юнги, что он полный кретин, раз разрешил себе потеряться в собственных обворожительных чувствах, когда Чимин со страстью целует его. А ведь это даже приятно — чувствовать телом, как ночью этот же человек отдавался, будто они друг другу не просто незнакомцы.