Старший Аркан

      — Эй, — уходящего Палермо окликнула Токио. — Тебе совсем плевать?       Она сделала пару шагов в его сторону. Её крылья носа чуть подрагивали, вытягиваясь и сжимаясь в быстром, истеричном ритме. От этой внезапной волны, исходившей от неё, Палермо инстинктивно отклонил корпус назад, как от порыва ветра, несущего мусор и пыль.       — Мы заперты в этом дерьме, с какой-то, мать его, чертовщиной, а ты просто пойдёшь спать? Ты серьёзно?       — А что, по-твоему, мы должны делать? — он медленно, с преувеличенным терпением развёл руками. — С бубном плясать?       — Она права... — Найроби включилась в их спор, сделав шаг вперёд. — Мы должны хотя бы понять, что делать. Что значит "дисквалификация"?       — А ты покажи свою карту, — Берлин чуть поднял подбородок, говоря это через чур спокойно. — Сделай милость для нас всех. И мы сразу узнаем.       Он смотрел точно на Найроби. Его взгляд был тяжёлым, давящей на совесть и логику одновременно.       Флоренция все еще стояла в шаге от Берлина, а её руки были сложены на груди. Не в тугой, защитный узел, а скорее так, словно она обнимала саму себя.        Её глаза, широкие от страха всего минуту назад, чуть сузились, скользнув по лицу Найроби, а потом она склонила голову к Берлину, будто пыталась сфокусироваться на невидимой линии, связавшей его слова с возможными последствиями.       Губы Палермо растянулись в одобрительной, почти восторженной усмешке.       — Нет, вы серьёзно думаете, — голос Палермо стал тише, — что нас сейчас будут выносить вперёд ногами? По одному? М? Это же смешно. Это просто дешёвый театр для запугивания.       Он сделал шаг вперёд. Токио резко, с таким напряжением, что хрустнули позвонки, повернула голову в сторону, где стояли Рио и Профессор. Её взгляд искал не поддержки, а другую, более удобную мишень для своей ярости и страха.       — Они же просто запугивают вас, а вы ведётесь, — продолжил Палермо, уже обращаясь ко всем, как лектор к непонятливым студентам. — Вы как дети, ей-богу. Пересмотрели фильмов ужасов?       — Пока никакой непосредственной физической угрозы нет, — произнёс Берлин, не повышая тона, точно поддерживая слова предыдущего оратора. — Ваша паника — единственное оружие, которое у них уже есть. И вы, судя по всему, с радостью его им вручаете.       Флоренция слегка отклонила корпус назад. Её рука непроизвольно сжалась в кулак у самого ребра. Подбородок приподнялся, а взгляд, скользнувший с лица Палермо на Берлина и обратно, стал еще более прищуренным и острым.       Токио сразу фыркнула, резко складывая руки в замок перед грудью, будто пытаясь сковать ими собственный гнев.       — Эй, Профессор, — она резко повернулась к нему, и тот под её колючим взглядом машинально, нервным жестом поправил очки. — Ты-то что думаешь?       Профессор медленно перевёл взгляд с неё на пустующее пространство перед собой, собирая мысли в идеально выверенную конструкцию.       — На данный момент, — начал он, и его голос звучал сухо, — мы располагаем лишь одним фактом: прямое взаимодействие с присвоенным Арканом карается дисквалификацией. Но мы не знаем, что означает этот термин в данной системе. Только когда мы узнаем о ней больше — о её механике, целях, возможных лазейках, — вот тогда можно будет строить стратегию и говорить о конкретных действиях.       Палермо в это время молча кивал, подчёркивая каждое слово ленивым, но одобрительным жестом указательного пальца.       — А то, что выйдет только один? — Рио выпалил вопрос, который висел в воздухе с момента умолкания голоса. Его собственный голос прозвучал слишком громко, юношески-надтреснуто. — Что со всеми остальными? Нас… всех убьют?       — Это может быть метафора, — спокойно ответил Профессор, снова прячась за стекла очков. — Либо риторическое усиление. "Останется один" — может значить "один выйдет победителем", в то время как остальные просто не получат "приз". Но переводить эту абстракцию в категорию физического уничтожения, не имея ни одного подтверждающего факта… — он покачал головой, — …как минимум, непродуманно. Сейчас важнее объединиться, чтобы понять, какая цель ”Колоды”.       Токио отреагировала мгновенно. Она резко выпрямила спину, откинула голову, а нижняя губа чуть выдвинулась вперёд в немом, презрительном "пфф", за которым скрывался страх неизвестности.       Найроби, напротив, слегка расслабила сцепленные пальцы. В её взгляде, устремлённом на Профессора, мелькнуло что-то вроде облегчения. Ей хватало здравого смысла, чтобы видеть логику в его словах, хватало отчаяния, чтобы ухватиться за любую соломинку, менее ужасную, чем мысль о предстоящей бойне.       — Если ни у кого больше нет гениальных соображений, — снова вступил Берлин, — единственное разумное действие — соблюдать режим. Никто не знает, что будет завтра и будет ли у нас ещё возможность восстановить силы.       Он медленно перевёл взгляд с одного лица на другое, будто ставил в уме галочки напротив тех, кто ещё способен к послушанию и здравому смыслу.       — Нет, разумеется, каждый волен остаться здесь и до посинения ждать разъяснений от наших гостеприимных хозяев, — он чуть приподнял бровь, — или, может, у кого-то есть эксклюзивная информация на этот счёт? Токио?       Та фыркнула, но это уже был слабый, почти формальный звук.       — Замечательно. Тогда каждому рекомендую хорошо выспаться. — заключил Берлин. Его шаги стали приближать его к двери, ведущей в коридор с комнатами.       Началось общее движение. Найроби и Рио потянулись к коридору с облегчением — для них это был выход из невыносимого напряжения. Токио, всё ещё кипя, брезгливо пошла следом. Профессор покорно замыкал шествие, его мысли уже ушли в анализ произошедшего.       Денвер, нервный и рассеянный, проходил мимо Осло. Он что-то бормотал себе под нос, его взгляд был обращён внутрь, на крутящийся калейдоскоп страха и злости. Его широкое плечо, не глядя, по инерции задело плечо Осло. Жест был не сильным, скорее небрежным — похлопыванием, случайным касанием.       Его мускулистое предплечье дёрнулось. Пальцы, прижимающие карту к плечу, на миг разжались — рефлекторно, чтобы сохранить равновесие. Карта выскользнула, описав в воздухе короткую, невесомую дугу, легла на тёмный пол.       Москва, шедший прямо позади Осло, непроизвольно проследил взглядом за падающим предметом. Его глаза, привыкшие замечать детали, зафиксировали картинку в ту долю секунды, пока карта лежала лицевой стороной вверх.       На карте был изображён старик в длинном, простом одеянии, с седой бородой. Он стоял на вершине утёса, держа в одной руке высокий посох, а в другой — зажжённый фонарь, свет которого озарял только его собственное лицо. Внизу, под стилизованным номером "IX", готическим шрифтом было выведено: ОТШЕЛЬНИК.       Флоренция, стоявшая чуть в стороне, увидела это изображение. Она инстинктивно зажмурилась, как будто могла стереть увиденное, и тяжело выдохнула, прикрыв губы ладонью.       Но изображение исчезло раньше, чем успело проникнуть в сознание остальных. Массивный ботинок Хельсинки, двинувшийся с реактивной скоростью, накрыл карту сверху, придавив её к полу.       Москва остался в ступоре. Его мозг, только что зафиксировавший чужой символ, теперь пытался переварить сам факт: они нарушили правило.       Осло выпрямился. Его тяжёлый, тусклый взгляд, лишённый теперь даже ярости, а лишь полный глухой, животной угрозы, медленно переполз с пола на Денвера. Тот стоял, застыв в нелепой позе, с широко раскрытыми глазами.       — Я… я не хотел, — испуганно проговорил Денвер, и голос его, обычно такой громкий, сорвался на заикающийся шёпот. — Я же… не специально…       Берлин, уже сделавший несколько шагов к коридору, повернул голову. Он увидел, как Хельсинки, не меняясь в лице, чуть отодвинул ногу. Осло, не глядя ни на кого, наклонялся. Он поднял карту, и быстрым, шмыгающим движением сунул её во внутренний карман комбинезона, прямо над сердцем. Пальцы ещё секунду прижимали ткань, будто заглаживая сам факт происшествия.       Все осмотрелись вокруг, ожидая чего-то. Щелчка. Скрежета. Голоса из ниоткуда. Наказания, которое должно было обрушиться немедленно, согласно страшных, но пока ещё абстрактных правил.       — Ну вот, — раздался голос Палермо. Он говорил негромко, но в тишине каждое слово звучало отчётливо. — Кто там так хотел узнать, что за это будет? Ну-ка? — Он сделал паузу, давая всем оглядеться ещё раз. — И как мы видим… ничего.       Осло сделал пару шагов вперёд. Не к Денверу. Просто вперёд, к коридору. Его шаги были тяжёлыми, гулко отдающимися в тишине. Он прошёл мимо Берлина, не глядя на него, и скрылся в темноте прохода.       Без единой команды, без слов, движимые внезапной, жуткой усталостью от этого бесконечного дня и нового, более страшного понимания, все остальные начали расходиться. Москва тяжело вздохнул, положил руку на плечо бледного, всё ещё трясущегося Денвера и мягко, но неумолимо повёл его за собой. Найроби бросила последний взгляд на Флоренцию, и прошла к свой комнате.       Сон, тяжёлый и беспокойный, только начал опускаться на сознание, как пронзительный, вибрирующий звон, похожий на ультразвуковую сирену, заставил всех резко открыть глаза. Он не оглушал — он ввинчивался в мозг, заставляя вскипать кровь в жилах, сводя челюсти в болезненном спазме. Это был звук чистой, безотносительной агрессией против нервной системы.       Флоренция вздрогнула и поднялась на кровати, оставаясь сидеть. Её руки впились на уши, но это не помогало. Звук был настолько громким и физически отвратительным, что волна тошноты тут же подкатила к самому горлу. Она, почти не помня себя, накинула комбинезон и выскочила в коридор.       В коридоре уже стояла кучка людей. Палермо, прислонившись к стене, морщился, будто от скверного запаха. Найроби сжала голову руками. Денвер стоял, сгорбившись. Профессор, бледный и беспомощный, просто замер, уставившись в пол.       Флоренция метнула взгляд по кругу. Берлин стоял чуть поодаль, у двери Токио. Он лишь слегка наклонил голову вниз, будто прислушиваясь к природе звука. И в этот миг, на движение с боку, он поднял глаза и встретил её испуганный взгляд.       В тут же звук прекратился.       — Что, мать его, за звук? — Найроби отняла руки от головы и шлёпнула себя по ушам, будто пытаясь прочистить их. — У меня чуть кровь не пошла из ушей! Они нас так будить собираются? Каждый день?!       Дверь Москвы распахнулась, и он вышел, тяжёлый, с налитыми кровью глазами. За ним, из своей комнаты, выскочила Токио. На её лице было не столько испуга, сколько чистой, бешеной ярости от нарушенного покоя.       — Я даже уснуть не успела! — выпалила она, её голос звучал сипло, сорванным. — Сколько нам дали? Часа два? Это что за издевательство?       Рио вышел, протирая глаза и зевая, но в его позе была та же взвинченная готовность к чему угодно.       Флоренция, всё ещё чувствуя подкатывающую тошноту, сделала несколько шагов вперёд, к группе. Её взгляд упал на руку Берлина.       — У тебя часы? — хрипло, чуть неуверенно, спросила она. — Сколько прошло времени?       Берлин сначала поднял глаза на её лицо, потом медленно опустил взгляд на свою руку и закатал рукав тёмно-красного комбинезона. Он странно, с лёгким недоумением, вскинул брови. Резким, отрывистым движением дёрнул запястьем — механизм внутри должен был встряхнуться, шестерёнки — провернуться, но стрелка осталась недвижимой, застывшей на одном месте. Он снова посмотрел на Флоренцию. Что у него, что у неё в глазах было чистое непонимание.       — Мамочки... — послышался сдавленный, полный ужаса всхлип из зала. Это был голос Найроби, которая, опередив всех, вышла из коридора.       Берлин тут же, без единого лишнего движения, повернул голову в сторону двери, ведущей в основной зал, и зашагал туда ровными, быстрыми шагами. За ним потянулись и остальные.       Найроби стояла посреди зала, прижимая тыльную сторону ладони к сжатым губам. Её взгляд, остекленевший от шока, был прикован к полу.       Тело Осло лежало неподвижной, огромной глыбой на тёмном паркете, прямо под массивной люстрой. Оно было неестественно вывернуто, одна рука закинута за голову, будто в последней попытке защититься от чего-то невидимого.       Флоренция, войдя в зал, будто врезалась в невидимую стену. Она резко остановилась, и её рука инстинктивно прижалась к щеке, пальцы впились в кожу.       Берлин, не замедляя шага, подошёл к телу и опустился на корточки с грациозной, почти кошачьей плавностью. Он наклонился, два пальца его правой руки нашли сонную артерию на толстой шее Осло. Минуту он держал их так, его лицо было бесстрастной маской. Потом его веки медленно сомкнулись, и он, всё ещё сидя на корточках, едва заметно, но совершенно определённо, покачал головой из стороны в сторону.       На груди Осло, прямо над сердцем, где должен был быть внутренний карман, лежала его карта. Берлин взял её кончиками пальцев, повернул лицевой стороной к себе.       "Отшельник", но теперь поперёк изображения, поверх одинокого старца с фонарём, была оттиснута жирная, красная печать в рамке: "ДИСКВАЛИФИЦИРОВАН".       Берлин покрутил карту в пальцах, и его губы плотно сжались.       — Твою мать! — взорвалась Найроби. Она рванула пальцами в свои волосы, откинув их назад, и её взгляд, дикий и обвиняющий, нашел в толпе Палермо. Тот стоял с широко раскрытыми глазами, его брови замерли выше привычной линии. — Вот она, мать его, дисквалификация! Твою же мать… Мы все в дерьме...       Она снова сжала пальцы у губ, сдерживая рыдание, и слёзы, которые она так яростно пыталась задавить, навернулись на ресницах.       Токио резко вскинула голову к потолку, её челюсть напряглась, а глаза зажмурились, будто она пыталась сдержать крик. Денвер отступил на шаг, его лицо стало землистым, а взгляд забегал по стенам, искал угрозу. Москва просто стоял, опустив голову, его массивные кулаки были сжаты так, что дрожали. Профессор поправил очки дрожащей рукой.       — Что тут происходит? — Хельсинки зашёл в зал сзади всех. Он сначала осмотрел собравшихся, его взгляд скользнул по их лицам, читая шок и страх. Потом остановился на Берлине, который медленно поднимался с корточек. И, наконец, взгляд Хельсинки упал к его ногам.       Он замер. Его мощное тело дрогнуло, будто от удара. Он прижал тыльную сторону ладони к губам, закусив её, чтобы не издавать звук. Но слёзы, грубые и незнакомые, навернулись на его глаза, застилая взгляд.       Он медленно, словно против огромного сопротивления, подошёл к телу. Опустился на одно колено рядом с ним. Положил свою огромную, тяжёлую ладонь на грудь Осло, туда, где ещё недавно билось сердце. Его спина сгорбилась под невидимой тяжестью.       — Брат... — вырвалось у него хрипло, это было не слово, а стон.

***

      — Вы серьёзно будете продолжать играть по их правилам? — истерично, срывающимся на визг голосом кричала Токио. — Серьёзно?!             Рио стоял, оперевшись о спинку стула ладонями, будто пытался удержать себя на ногах. Его лицо было зелёно-бледным. Всё это больше не казалось ему безобидным квестом с призом в конце. Он смотрел на тело Осло, и его собственный желудок судорожно сжимался.       Флоренция сидела за столом, прикрыв лицо ладонями. Сквозь пальцы она видела только полированную поверхность стола и белую картонную карточку, лежащую напротив её стула.       В зале теперь стояло не одиннадцать, а десять стульев. И напротив каждого, как немое, зловещее приглашение, лежала белая, чистая карточка.       — Ты видишь, что будет, если им не следовать, — ровным голосом проговорил Берлин.       — А тот факт, — продолжала Токио, её голос дрожал от ярости и беспомощности, — что они знакомы, никого не насторожил? Что за хрень?       — Мы служили с ним вместе, — хрипло, будто сквозь гравий, проговорил Хельсинки. Он не смотрел на Токио. Его взгляд был прикован к безжизненной руке Осло, которую он прижимал к своей груди. — Десять лет… в одной части.       Найроби стояла в шаге от него, не решаясь приблизиться, не в силах отойти. Слёзы все еще стояли в её глазах, отражая тусклый свет люстры. Она смотрела на Хельсинки.       — Может, тут кто-то кому-то еще брат или сестра? А? — Токио сделала резкий круг на месте, её горящий взгляд обжигал каждого по очереди: Москву, Денвера, Найроби, Флоренцию, Профессора, самого Берлина. — Что мы ещё не знаем?       Берлин медленно, очень медленно выдохнул. Потом так же медленно прикрыл глаза, словно собираясь с силами, чтобы раздавить назойливую муху. Когда он открыл их, его взгляд был направлен точно в глаза Токио.       — Эй, вы, психопаты! — Токио, не выдержав этого молчаливого давления, вскинула голову к потолку. — Ну! Давайте, суки! Покажитесь мне в лицо! Или у вас на это яиц не хватает?! Я хочу смотреть вам в глаза, когда буду душить вас собственными руками! Слышите меня? Клянусь всем, что есть святого, только троньте меня! Я не буду играть в ваши больные, чёртовы игры!       Она обвела всех взглядом, и в нём теперь читался не только вызов системе, но и дикое презрение к тем, кто молчал.       — А вы все что?! Будете продолжать играть по этим правилам?       — Прекрасная идея — объявить войну системе, о которой мы не знаем ничего. — выдерживая спокойствие, сказал Берлин. — Играть по правилам, которые нам навязали, — не значит принимать их. Но игнорировать эти правила сейчас — не героизм. Это глупость.       Токио тяжело, с присвистом выдохнула, будто её ударили в солнечное сплетение. Вся её ярость, всё отчаяние ушли в этот выдох, оставив после себя пустоту и леденящий страх. Она отвела взгляд в сторону, больше не в силах выдержать его взгляд.       — А теперь позволь узнать, что нас ждёт дальше, — Берлин поднял конверт, который всё это время держал в руке. —Если, конечно, ты не предпочитаешь действовать вслепую и оказаться на его месте следующей.       Флоренция открыла ладони и посмотрела на Берлина. Он раскрыл конверт, и его глаза прошли по строчкам, сузились, вбирая в себя смысл и вычисляя последствия. Потом он медленно положил лист на стол, предоставляя всем доступ.              "Одна Карта выпала из Колоды.       Она ушла в тишину, которую искала. Но в Колоде нет места тем, кто отворачивается от света — даже если этот свет исходит от фонаря в их собственной руке.       Вы наблюдали вершение судьбы. Но запомните: судьбу вершите вы сами. Каждое ваше действие, каждое бездействие, каждый союз и каждое предательство — это ход, определяющий, кто вы есть в этой реальности.       Жизнь в Колоде — это не ожидание. Это непрерывный выбор. И выбор всегда сводится к одному: сила или слабость, выживание или милосердие.       Перед каждым из вас на столе лежит белая карта. Это ваш Выбор.       Каждая Карта обязана отдать свой Выбор за одну, конкретную, Карту.       Воздержание приравнивается к дисквалификации того, кто не решился сделать Выбор.       Выбор за свою Карту воспрещен и карается мгновенной дисквалификацией.       Карта, набравшая наибольшее количество Выборов, будет дисквалифицирована по истечении установленного срока.       Ваш выбор должен быть рациональным.       Выбирайте самую слабую Карту. Ту, что несёт в себе наибольший риск для остальных. Ту, чья потеря укрепит Колоду, а не ослабит её. Ту, чья потеря не будет значима для Колоды.       В Колоде нет места слабым. Взвесьте силу, ум, волю и полезность каждого.       У Вас есть ровно десять часов для принятия решения. По истечению срока, вручите белую карту тому, кого считаете недостойным, слабым звеном в Колоде.       Время пошло. Решайте."       В углу, над камином, те самые часы, чья стрелка была мёртвой, раздались механическим щелчком. Замершая стрелка, указывавшая на десять, дрогнула. И секундная стрелка, внезапно ожив, рванулась в обратную сторону. Не плавно, а судорожными, скачкообразными рывками, отмеряя время, которое теперь текло вспять.       Сердце у каждого в груди забилось сильнее, глухо и гулко, как барабан в пустой комнате.       Денвер вскинул руки к лицу, быстро, почти истерично смахнул невидимую пыль со лба и нервно, коротко засмеялся. Звук вышел резким, неуклюжим.       — Что за херь? — его лицо исказилось в гримасе, где смех смешался с отвращением и паникой. — Это что, обратный отсчёт?       Токио фыркнула, но в её глазах не было прежнего презрения — только нарастающая, липкая тревога. Флоренция снова прикрыла лицо ладонями, как будто пытаясь спрятаться от самого времени, от его неверного, зловещего хода.       Берлин на долю секунды прикрыл глаза. Потом открыл их, и его взгляд медленно, не поворачивая головы, осмотрел каждого.       — А если... — Рио начал неуверенно, запинаясь, пытаясь поймать ускользающую мысль, — каждый проголосует за каждого. По итогу… у каждого будет по одному голосу. И никто не… не наберёт больше.       — Супер, парень, — Палермо выставил большой палец вверх. — И Колода, восхищённая нашей солидарностью, порешает нас всех разом. Жили они счастливо и умерли в один день. Браво. Даже трогательно.       Он с отвращением отёр палец о ткань комбинезона и отошёл от стола, направившись к стене, где его взгляд утонул в тёмных, безликих пятнах картины, будто ища в них большей логики, чем в словах окружающих.       — А если нет? — Найроби с внезапной, хрупкой надеждой посмотрела на Палермо, потом перевела взгляд на Рио. — Может, он вещи говорит? Почему нет? Если голоса распределятся… может, система не сработает?       — Лично я знаю, за кого буду голосовать, — Токио махнула головой, резким движением откинув чёлку.       Все, как по команде, посмотрели на неё. Она медленно, театрально, повела головой в сторону Флоренции. Та сидела в темноте своих собственных ладоней, и под гнетом этой внезапной, тяжёлой тишины она разомкнула пальцы. Её глаза, красные от напряжения, встретили взгляд девяти человек, уставленных в её сторону.       — А что? — Токио вскинула плечи в показном недоумении. — Говорят же — "самое слабое и бесполезное звено". Разве это не она?       Плечи Флоренции мгновенно выпрямились под этим прицелом. Кровь отхлынула от лица, оставив матовую, восковую бледность. Она только разомкнула губы, чтобы вдохнуть, чтобы найти хоть одно слово в свою защиту, но голос Денвера грубо опередил её, переключив внимание.       — Как по мне, единственная странная фигура — его голова дёрнулась в сторону Профессора, — вот он.       — Он единственный, кто знает что-то про карты, — вмешалась Найроби. — Его трудно назвать самой слабой фигурой.       — Я не говорю, что слабая, — огрызнулся Денвер, — я говорю — странная. Почему у него была белая карта? Что это значит?       — А у тебя, — вставил Палермо, не отрываясь от картины, — в отличие от нас, имя — не столица. Тоже странно, не находишь?       — Тц-тц, — зацокала Токио, обращая внимание на себя и указывая пальцем, будто тыча им в воздух над головой Флоренции. — У неё тоже.       Флоренция вскинула руку ко лбу, смотря сквозь пальцы на белую карточку, лежащую перед ней на столе. Её взгляд бегал по её поверхности, а потом, сфокусировавшись на центре белого листа, зрачки вдруг застыли.       — Вы судите очень странными методами, — проговорил Берлин. — Столицы, города, белые карты… Это всё — антураж. Пустое. Они не означают ровным счётом ничего в том, что может ждать нас дальше. Какие задания, какие испытания. Сила здесь, — он слегка коснулся пальцами своего виска, — и здесь. — Его рука опустилась, ладонь легла на стол рядом с его собственной белой картой. — А не в названии города на клочке картона.        На эти слова Флоренция машинально подняла голову, и сразу наткнулась на прицельный взгляд Берлина. Её пальцы со лба съехали на висок, будто пытаясь унять нарастающее давление или просто сфокусировать взгляд. Веки дрогнули и она опустила глаза, снова уставившись в белую карту, застывшую на столе.       — Пусть каждый скажет, почему не стоит голосовать против него, — предложил Москва, его тяжёлый взгляд обвёл присутствующих. — Честно. Тогда станет яснее, кто что собой представляет.       — Согласен, — тут же вмешался Палермо, подходя ближе ко всем, словно выходя на сцену. — От каждого по аргументу, почему не за него. Начну я…       — Погоди, — его перебил Денвер, вставая. Его тень упала на стол. — К чему это вообще всё? Ну, допустим, я скажу, что я сильный и положу тебя на лопатки раньше, чем ты скажешь своё имя. Что это даст? А если ты посчитаешь меня угрозой? Вдруг завтра будет бойня на кулаках. Ты явно мне проиграешь. Э-э, не-е. Так я себя в гроб вгоню своими же словами.       — А если нам нужно будет объединиться? — сказала Найроби, оглядываясь, ища союзников в этой логике. — Профессор может быть прав. Один выйдет с ”призом”, а остальные хотя бы живые. Тогда нужно, чтобы в команде остались сильные игроки.       — А если будут задания на ум, логику, — Палермо подошёл к Денверу вплотную, его бархатный голос стал опасным шёпотом, — ты, парень, явно проигрываешь. Громко кричишь, но что под черепной коробкой? Пустота и паника. Токио, к слову, тебя это тоже касается.       Начался спор. Голоса накладывались друг на друга, становились громче, резче. Каждый перетягивал одеяло на себя, выкрикивая идеи, одна абсурднее другой, переходил на личности.       В тени этого словесного шторма оставался Профессор, которому даже не давали вставить слово, и Берлин, который просто наблюдал долгое время, слегка запрокинув голову, а потом и вовсе встал со стула, когда спор ему показался бесполезным, и сделал пару ленивых, отстранённых шагов в сторону, к дивану, как бы дистанцируясь от клоунады, делая вид, что просто рассматривает интерьер.       Время текло. Обратный ход секундной стрелки на камине был постоянным, навязчивым напоминанием. Силы и нервы были на исходе. Рио с Денвером отошли в угол, их головы сблизились, они что-то тихо, горячо обсуждали. Их взгляды метались от организовавшейся тихой коалиции из Профессора, Берлина и Палермо на диване — к сидевшему особняком, мрачному Москве — и плавно переходили к Флоренции.       Она не сидела за столом. Она ходила медленными, почти призрачными шагами вдоль стены с картинами. Её пальцы не касались тёмных рам, лишь взгляд скользил по потёртому холсту, выхватывая размытые силуэты, пятна краски, которые ничего не изображали, но притягивали, как чёрные дыры.       Она остановилась около одной, где в массе тёмно-коричневого и серого ей показался слабый отблеск. Она чуть склонила голову. Медленно, как во сне, подняла руку. Пальцы замерли на полпути, не решаясь прикоснуться. Голова ушла ещё чуть вбок, пытаясь поймать отражение под другим углом. Она расфокусировала взгляд, пристально всматриваясь в хаос мазков, пытаясь понять, за что именно зацепилось её подсознание.       Но скрип стула за её спиной прозвучал слишком громко в образовавшейся тишине. Денвер отодвинул свой стул и грузно сел. Токио нависла над столом, её губы почти касались его уха, и она что-то быстро, яростно шептала, жестикулируя. Рио стоял по другую сторону и, слушая, невольно кинул взгляд сначала на сплочённую группу на диване, потом повернул голову прямо в сторону Флоренции.       Она, уловив этот взгляд, полный какой-то расчёта и неопределённости, тут же отвела глаза. Сделала шаг в сторону, притворяясь, что просто продолжает свою неторопливую прогулку вдоль стен. Но её собственный взгляд упёрся в диван. Берлин, Палермо и Профессор сидели там, образуя тесный, негласный альянс.       Палермо, упираясь локтями в колени, что-то настойчиво, шёпотом пытался им донести, его глаза блестели азартом. Профессор слушал, кивая, и его лицо было сосредоточенным. Берлин же изредка отвечал кивком, но его взгляд был устремлён куда-то в пространство перед собой, в пустоту, где, казалось, он выстраивал схемы и планы.       Потом Палермо что-то сказал, бросив взгляд через плечо на Берлина. Профессор обернулся, оценивающе посмотрел на образовавшийся дуэт Токио-Денвер-Рио. И Берлин тоже, плавным, почти незаметным движением головы, перевёл свой взгляд туда же.       Потом Профессор повернулся обратно к своим собеседникам и что-то произнёс. И после его слов взгляды Палермо и Берлина, синхронно, как по команде, оторвались от группы и попали точно во Флоренцию.       Она стояла у стены, застывшая. Нервно сглотнула, почувствовав, как веки задрожали мелкой, предательской дрожью. Берлин, не меняя выражения, медленно откинулся на спинку дивана, сказав что-то короткое своим спутникам. Те в ответ кивнули — Палермо с лёгкой ухмылкой, Профессор — серьёзно. Затем Палермо и Профессор снова погрузились в обсуждение, а Берлин, сидевший между ними снова медленно поднял глаза на Флоренцию.       Флоренция почувствовала внезапный, пронизывающий холод по всему телу, будто её окунули в ледяную воду. Но не отвела взгляд сразу. Наоборот, её веки чуть сощурились, вглядываясь в его лицо на расстоянии, а губы разомкнулись на беззвучном вопросе.       Потом она плотно сжала их, будто запечатав этот вопрос внутри, и повернула голову обратно к картинам, к своему ложному убежищу. Но её голова, почти против её воли, снова дёрнулась, мельком проверив — всё ли ещё его взгляд прикован к ней? Да. Он был всё там же — неотрывный и изучающий. И только тогда она окончательно отвернулась к стене, ощущая жгучую точку между лопаток.              Часы над камином, их стрелки, движущиеся вспять, уже приближались к отметке в шесть часов. Время сжималось, давило.       Денвер, не в силах терпеть пустоту в желудке, сходил в кладовую и стащил оттуда пару жёстких ломтиков хлеба и пласт сыра.       Палермо, в свою очередь, вынес из кладовой бутылку красного вина и три бокала. С театральным изяществом он протянул один Профессору, другой — Берлину. Профессор молча поставил свой, нетронутый, на пол у дивана. Берлин же взял бокал, поднёс его к носу, вдохнул аромат, и сделал небольшой глоток. Потом, медленно, не торопясь, поднялся и направился к камину, к тем самым часам.       Флоренция стояла между двумя тёмными картинами, опираясь боком о стену. От запаха еды, сыра, хлеба, которые теперь витали в зале вместе со сладковатым дыханием вина, её мутило. Тошнота была нервной, сухой, прилипающей к горлу. Её взгляд метался по комнате, выхватывая фрагменты: Токио, сидящую на стуле за столом и непрерывно, с лихорадочной частотой дёргающую ногой. Взгляд Токио метался по тому же кругу: от сгустка тихой власти у дивана — к Флоренции — и снова назад, по спирали, наматывая напряжение.       Флоренция прижала палец к губам и медленно водила им, надавливая подушечкой к нижней губе. Она проводила Берлина взглядом, когда он, сделав ещё один глоток, остановился перед часами и чуть наклонился над ними.       Его поза была сосредоточенной, спина — прямой линией, одна рука с бокалом параллельно талии, другая — вдоль тела. Она заметила, как он протирал подушечкой большого пальца по указательному и среднему.       Флоренция оторвала плечо от стены. Сделала первый, неуверенный шаг в его сторону, но на втором остановилась. Она сделала глубокий, почти беззвучный вдох — и сделала ещё два шага. Быстрее и решительнее.       Он заметил движение боковым зрением, когда она сократила дистанцию наполовину. И тогда он, не меняя позы, лишь на несколько градусов повернул голову в её сторону, потом снова вернул взгляд к убывающим стрелкам.       Она остановилась в шаге от него. Сначала её губы разомкнулись, чтобы сказать или спросить что-то, но слова не вышли и она сомкнула губы. Её рука, будто сама собой, потянулась к шее, поглаживая кожу за ухом. Она опустила взгляд на его руку, сжимающую ножку бокала, потом подняла глаза на его профиль.       Он снова повернулся к ней. Уже чуть больше, развернув корпус.       — Пришла узнать, не за тебя ли будет наш голос? — спросил он, и уголок его губы чуть дрогнул, потянувшись вверх в намёке на улыбку. — Или убедить нас голосовать не за тебя?       Она тут же убрала руку с шеи, как будто пойманная на краже, и обвила обе руки около живота, сжимая себя.       — Глупо было бы так делать. Думаю, ваш выбор будет, — тихо, почти шёпотом, сказала она, — более стратегическим.       Она медленно перевела взгляд на Токио, затем обратно на Берлина. Он, повторяя, бросил быстрый, оценивающий взгляд на группу у стола, вернул внимание на Флоренцию. Его спина стала ещё прямее, он как бы расправил плечи, принимая её вызов.       — И это не я. — она чуть склонила голову набок, но её глаза не отрывались от его. — Ваш выбор склоняется к Токио, я права? А Токио накрутит, если уже не накрутила, их голосовать против кого-то из вас. И, учитывая распределение сил... вероятнее всего, за тебя.       Берлин чуть отвел голову назад, и его брови сошлись в лёгком, почти театральном удивлении. Его палец, свободный от бокала, провёл по стеклу циферблата, смазав пыль. Он внимательно посмотрел на кончик пальца, будто пыль была важнее её слов, а потом медленно стёр её между подушечками.       — Им незачем голосовать против меня, — спокойно ответил он. — Я не представляю для них угрозы. Главной мишенью всегда становится тот, кто ходит в одиночку. От таких избавляются первыми, и без ощутимых потерь для коллектива.       — Ты — очевидный лидер. И Токио это видит. Она быстро переосмыслит это, и переключится от безобидной, на первый взгляд, "одиночки" — на тебя. Устранит самого сильного конкурента. Да и любого из вашей группы.       — Это было бы умно, но они слишком погружены в агрессию, чтобы мыслить на шаг вперёд. Они выберут путь наименьшего сопротивления, Флоренция, а не наибольшей выгоды. Ни один из их лихорадочных споров не приведет их к правильному выбору.       — Здесь нет правильного выбора, — Флоренция чуть нахмурила брови, будто что-то больное кольнуло в бок.       — Правильного — нет, — согласился Берлин. — Есть вынужденный. И каждый это понимает.       — Хочешь сказать, вы не собираетесь сплотиться и отдать все три голоса против Токио? — её голос был чуть громче, с вызовом.       — Флоренция, Флоренция... — Берлин поднес бокал к носу, а затем, поставил бокал на камин, вернув взгляд Флоренции в глаза. — Конечно, такой выбор был бы рационален, и мне даже, честно признаюсь, импонирует ход твоей мысли. Но выбить лидера — это всё равно что взорвать несущую стену в чужом доме в надежде, что обломки аккуратно сложатся в сторонке. На деле же ты получишь лавину кирпичей, и все обломки рухнут именно на тебя. Поэтому выбивают кирпичи. Осторожно. Один за другим. Пока конструкция сама не потеряет устойчивость и не сложится под собственным весом. Или… — его взгляд стал тягучим, аналитическим, будто он рассматривал её под микроскопом, — ...подрезают отдельный побег плюща, который тянется в сторону, нарушая геометрию. Красивый, может быть, даже с бутонами, но растущий не там, где нужно. Он цепляется за стену, создаёт ненужную тень, портит стройность линий. И его подрезают, чтобы он не мешал общему замыслу.       Флоренция нервно сглотнула. Пальцы, сжимавшие ткань комбинезона на животе, дрогнули. Большой палец начал методично, с лихорадочной скоростью тереть грубую материю. Она собралась с духом, пытаясь поднять подбородок чуть выше, придать себе достоинства, но подбородок предательски задрожал, и она вернула голову в прежнее, скованное положение.       — Допустим, вы решили голосовать против меня, — выдохнула она, заставляя слова звучать твёрже, чем чувствовала себя. — Это ведь вам ничего не даст. Их голосов будет больше, ведь Найроби тоже часто вставала на её сторону. И судя по тому, как Токио прожигает тебя взглядом каждые пять минут — они все уйдут за тебя. Я… — она сделала паузу, вбирая воздух, — могу быть тем противовесом, который сведёт ваши шансы к нулю. Или дополнительным голосом в вашу пользу.       Он коснулся подушечками пальцев своих собственных губ, словно обдумывая следующую фразу, а его веки чуть сузились, сканируя её лицо.       — Понимаешь, Флоренция, твоя попытка "предложить свой голос" трогательна. Но ты строишь расчёт на песке. У тебя нет гарантии, что все их голоса уйдут против Палермо, Профессора или, допустим, меня. Ещё шесть часов. За шесть часов многое может измениться. От них, — он сделал ленивый жест в сторону Токио, — могут остаться одни осколки амбиций и взаимные обвинения.       Он уперся локтем о камин, всё ещё держа палец у губ, раздумывая, как учитель, подбирающий слова для отстающего, как ему казалось, но способного ученика.       — Видишь ли, я наблюдал за тобой. Ты готова вцепиться за любого, чтобы устоять на ногах в темноте. И по стечению обстоятельств, этим "любым" оказывался я. Сейчас такая же темнота, только где-то в твоем сознании. Темнота перед возможной твоей дисквалификацией. Но сейчас твой выбор... более осознанный. И не лишён интуитивной грамотности, раз из двух уже сложившихся формаций ты выбрала нашу. — Его губы дрогнули в подобии улыбки. — Знаешь, я и сам обдумывал возможность тебе это предложить. Я не против усилить свою образовавшуюся команду. Напротив. Чем дольше игра, тем ценнее становятся не голоса, а верные союзники.       Он наклонился ближе. Так, что его дыхание, пахнущее вином, коснулось её щеки. Он взглядом опустился к её губам на длительную секунду, и вернул его в её глаза.       — Но мне нужно больше, чем твой голос на один раунд, а в замен... ты получишь не просто отсрочку. Ты получишь гарантированную защиту в лице Палермо, Профессора... и меня.       — Что ты хочешь? — Брови чуть сошлись, она чуть сузила глаза.       — Твой ход, Флоренция, — его глаза снова скользнули по её лицу вниз, прежде чем вернуться снова на глаза, а на выдохе губы тронула ухмылка. — Удиви меня.       — Я никого не собираюсь здесь удивлять, — она чуть отвела голову назад, отвоевывая сантиметр пространства. — Я предложила укрепить вашу команду в моём лице. Если вы считаете его недостойным... мне нечего добавить.       Она выпрямилась во весь рост, и в её осанке внезапно появилась ледяная уверенность.       — Я выстою сама. И, поверь, ума на это хватит. А вы… — её взгляд скользнул по его лицу с холодным презрением, — продолжайте выбивать свои кирпичики. Один за другим. Только смотрите, — она сделала крошечную, язвительную паузу, — чтобы этот "ненужный побег плюща" не потянулся к вашим же шеям и не перетянул петлю потуже.       И, резко повернувшись, она сделала шаг прочь. Только тогда, когда его взгляд уже не мог зафиксировать её лицо, по её щекам, под кожей, пробежала мелкая, предательская дрожь.       — Э-эй. Стой. — его голос нагнал её, не потеряв бархатной ровности. — Стой-стой.       Она замедлила движение, будто преодолевая инерцию. Медленно, почти против воли, повернула голову через плечо. Его рука была полусогнута в её сторону, а пальцы слегка растопырены.       — Хорошо, — наконец выдохнул он, прикрывая веки на долю секунды. — Хорошо… Только твой голос ничего не решит, если Токио решит завербовать себе Хельсинки и Москву. Но у нас есть план…