Старший Аркан

      Берлин шёл впереди, его шаги по тёмному паркету были беззвучными, плавными, как скольжение тени. Флоренция чуть позади, на расстоянии одного шага. Она сжимала руки на животе, и большие пальцы, бледные от напряжения, безостановочно, с лихорадочной настойчивостью терли грубую ткань комбинезона.       Её взгляд, скользнув мимо его прямой спины, упал назад на часы над камином. Стрелки, упрямо ползущие вспять, уже подбирались к отметке в пять часов.       Когда она повернула голову, отрывая взгляд от гипнотизирующего движения, Берлин уже остановился. Ленивым, почти небрежным жестом он указал на диван, где с царственной небрежностью сидел Палермо. В его длинных пальцах покачивался почти пустой бокал.       — М-м, у нас пополнение? — усмехнулся тот, и уголки его губ, влажных от вина, потянулись вверх в сладковатой, театральной улыбке. Он отодвинулся, чуть подав массивное тело в сторону, и патентованным жестом — широким, гостеприимным взмахом руки — указал на освободившееся место. — Прошу.       Та посмотрела сначала на него — её взгляд скользнул по его самодовольному лицу, — потом на Профессора. Тот сидел на подлокотнике дивана, не занимая полного места. Он наклонился чуть ближе, и свет от люстры упал на стекла его очков, превратив их на мгновение в два слепых, бледных круга.       — Это отлично, — Профессор проговорил это тихо, быстро, и его губы дрогнули, сложившись в кривую, одностороннюю улыбку, которая тут же соскользнула с лица, как маска. — У нас осталось пять часов. Это может казаться много, но на самом деле у нас очень мало времени.       Флоренция медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, опустилась на край дивана. Но как только её спина коснулась прохладной, чуть колючей обивки, она тут же выпрямила позвоночник, оторвавшись от неё, и поддалась всем корпусом вперёд, сгорбившись. Её локти уперлись в колени. Она подняла глаза на Берлина, который остался стоять перед ними, чуть в стороне.       — Что вы хотите? — спросила Флоренция, и её голос прозвучал тише, чем она планировала, но твёрдо. Она смотрела прямо в глаза Берлину, не отводя взгляда.       — Видишь их, милая? — Палермо едва заметно, почти презрительно, кивнул в сторону стола, где Токио, обхватив голову руками, снова впилась ногтями в собственные виски, а её плечи напряжённо вздрагивали. — Мы разобьём эту шайку так, что они сами перегрызут глотки друг другу.       — Их эмоциональность сыграет против них, — объяснил Профессор, и Флоренция снова повернула к нему голову, ловя каждое слово. Его палец вычертил в воздухе невидимую схему. — Им не хватает дисциплины мысли. Нам всего лишь нужно посеять зёрна сомнения в их импульсивные, воспалённые страхом головы. И они сделают всё сами. Уничтожат себя изнутри.       — Как мы это сделаем? — Флоренция сощурила глаза. Она чувствовала, как дыхание стало чуть глубже, а в груди, под рёбрами, заколотилось что-то тяжёлое и горячее.       — Это сделаешь ты, — Берлин сказал это ровно. Его голос был тихим, спокойным, но не без лёгкой, ядовитой примеси — будто он предлагал не стратегию, а проверку, за которой с интересом наблюдал. — Нам нужно, чтобы они начали искать врага друг в друге раньше, чем истекут стрелки часов.       Флоренция вскинула бровь. Не просто удивлённо, а так, что кожа на лбу натянулась. Её взгляд просканировал его неподвижное лицо, задержался на его губах, сложенных в привычную, холодную готовность к усмешке, вернулся к его глазам. А затем она медленно, очень медленно опустила голову, разглядывая свои переплетённые пальцы и тут же расслабила их. Потом вновь подняла голову. Её взгляд, теперь прямой, острый и колючий, как осколок стекла, врезался точно в глаза Берлина. В нём больше не было той растерянности, что была у стены. Была только холодная, выверенная решимость.       — Что мне нужно делать?

***

      Часы уже перевалили большой стрелкой за два часа.       Флоренция снова ходила вдоль стены с картинами, её шаги были медленными, притворно-созерцательными. Но взгляд её, скользящий по тёмным мазкам холста, на самом деле был прикован к Рио. Тот давно уже отошёл от Токио и теперь метался у дальней двери, методично постукивая костяшками пальцев по дереву, прикладывая ухо, замирая, снова стуча.       Она мельком глянула через зал. Берлин, отклонившись корпусом, говорил с Найроби. Та стояла, скрестив руки, подбородок чуть приподнят в знакомой позе скепсиса, но слушала, не перебивая.        Палермо, присев на корточки рядом с Хельсинки, что-то настойчиво, тихо внушал массивному мужчине. Палермо то и дело отвлекался, бросая быстрые, оценивающие взгляды через плечо — туда, где Денвер, сгорбившись, сидел на стуле и грыз ногти.       Хельсинки не смотрел на Палермо. Его тяжёлый, потухший взгляд был направлен туда же — на Денвера. Кулаки Хельсинки, лежавшие на коленях, медленно сжимались и разжимались, а грудная клетка поднималась с трудом, будто каждый вдох давался через боль.       В стороне, на двух сдвинутых стульях, сидели Москва и Профессор. Москва тяжело опирался локтями о стол, его массивная спина была напряжена. Профессор же, склонившись к нему, что-то тихо, настойчиво говорил, водя пальцем по столешнице, будто чертя схему. Но его взгляд, острый за стёклами очков, был прикован не к Москве, а к Токио.       Рио, закончив с дверью, оттолкнулся от неё и поплёлся вдоль стены, прямо к её сектору. Он дошёл почти вплотную к картинам, его плечо прошло в сантиметре от рамы.       Флоренция снова посмотрела на Берлина, и тот, поймав её взгляд, едва заметно, почти на грани восприятия, кивнул ей. Она моргнула, придержав веки закрытыми чуть дольше, чем обычно, будто пытаясь запечатать внутри остатки страха, а потом выдохнула и повернула голову к парню.       — Рио? — шепнула она.       Парень вздрогнул так сильно, что его плечи мгновенно взлетели вверх, а спина напряглась. Он медленно повернул голову, и Флоренция увидела в его глазах ту самую лихорадку — смесь паники и измождения. Она подняла руку, не выше пояса, и осторожно, почти ласково поманила его пальцами, указывая не на себя, а на тёмное полотно картины рядом. Тот неуверенно, короткими шагами подошел ближе.       — Смотри, — она провела кончиками пальцев по краю рамы, её взгляд сощурился на слабом блике. — Здесь... что-то есть.       Рио подошел еще на шаг, уже решительнее, хотя страх всё ещё сквозил в каждом его движении. Он уставился в то место, где лежали пальцы Флоренции. Поднял руку и провел по холсту — грубее, чем она, ощупывая текстуру.       — Мазня какая-то... — он пожал плечами, его голос звучал сипло. — На акрил похоже.       — Нет-нет, — Флоренция мягко отодвинула его руку, пресекая лишний шум. — Не картина... за ней. Смотри…       Она аккуратно, почти невесомо коснулась его головы и повела её чуть в сторону, заставляя его поменять угол зрения, подстроиться под её взгляд.       — Ткань тонкая... за ней... видишь? Там блики света, — шептала она так тихо, что слова казались просто движением воздуха у его уха. — Как будто... пустота. Или стекло.       Рио склонил голову набок, всматриваясь до боли в глазах. Сквозь полупрозрачные, небрежные слои краски действительно пробивался слабый, холодный свет. Было отчетливо видно, что за холстом не глухая темная стена, а какое-то пространство. Рио тут же попытался снять её, вцепившись пальцами в рамки, но дерево даже не шелохнулось.       — Намертво, — выдохнул он, и его плечи бессильно опустились. — А если её пробить?       Он уже замахнулся, но Флоренция перехватила его руку, останавливая.       — Не думаю, что это хорошая идея, Рио, — она быстро огляделась по сторонам. — Если за нами наблюдают, это может стоить нам слишком дорого. Давай не будем рисковать.       Тот послушно кивнул и опустил руку. Энтузиазм в его глазах погас, сменившись привычной осторожностью.       — Пусть это будет наш маленький секрет, — Флоренция мягко улыбнулась, но её нижняя губа на мгновение предательски дрогнула. Рио попытался улыбнуться в ответ, но в его глазах по-прежнему плескался ужас.       — Почему ты доверила это мне? — вдруг с сомнением спросил он. — Я думал, ты с ними. С Берлином и остальными.       — Я не доверяю никому, — Флоренция посмотрела в сторону Берлина, а потом перевела взгляд точно в глаза Рио. — То, что здесь происходит... это ужасно. Отдавать голос за кого-то — значит подписать ему смертный приговор. Это... это просто ужасно.       Она свела брови, и её лицо исказилось от боли, будто её ударили в самую грудь.       — Я не хочу ни за кого голосовать, — признался Рио, и его голос окончательно надломился, задрожал.       — Поверь, я тоже, — Флоренция быстро закивала, ловя его взгляд. — И никто не хочет. Вряд ли мысль о том, что чья-то жизнь прервется из-за твоего выбора, может радовать. Но сейчас каждый хочет просто выжить.       Она на секунду задержала взгляд на теле Осло, лежащем в центре зала. Ком подкатил к горлу, ладони снова покрылись липкой влагой. Она нервно сглотнула, чувствуя, как внутри всё сжимается.       — Токио хочет голосовать против Берлина, — вдруг признался Рио и тут же опустил глаза, словно выдал государственную тайну.       Флоренция на мгновение приподняла уголок губы — торжество от собственной правоты вспыхнуло внутри, но как только Рио снова поднял на неё взгляд, она мгновенно стерла это выражение, придав лицу вид глубочайшего изумления.       — Она так сказала? Странно... она ведь... у неё же договор... — она говорила медленно, пробуя каждое слово, а потом внезапно осеклась и отвела взгляд на картину. — Извини. Наверное, мне не стоит об этом говорить.       — Что? — Рио подался вперед, почти касаясь её плечом. — Что за договор?       Флоренция быстро покачала головой и прикрыла губы ладонью, изображая крайнюю степень замешательства. Потом она медленно, словно через силу, повернула голову к нему. Рио смотрел на неё с испуганным ожиданием.       — Рио... — выдохнула она, и её голос был полон сочувствия. — Ты очень хороший. Я просто... Я слышала, как Токио...       — Ну? — он нервно перебил её, подгоняя.— Что Токио?        — Я видела, как она в кладовке... говорила с Палермо. Я ходила здесь... у картин, они меня не заметили, — Флоренция заговорила еще тише, еще медленнее, вбивая каждое слово, как гвоздь. — Я слышала, как Токио заключила сделку. Они с Палермо будут голосовать против Денвера. Ведь у вас... у вас команда. Но она бьет по своим же. Это так подло… Он ведь ей верит.       Глаза Рио в одно мгновение стали стеклянными. Он смотрел на Флоренцию, но явно видел что-то другое — рушащийся мир за её спиной. Флоренция болезненно посмотрела на него, вкладывая во взгляд всю возможную жалость. Она хотела добавить что-то еще, но Рио медленно сделал шаг назад, потом другой. Не говоря ни слова, он развернулся и, пошатываясь, ушел к противоположной стене.       Флоренция проводила его взглядом, а затем медленно перевела его на Берлина. Её лицо мгновенно стало выверено-сосредоточенным, лишенным всяких эмоций. Когда она поймала его ответный взгляд, она едва заметно, торжествующе кивнула.       Берлин улыбнулся одной стороной губ и кивнул ей в ответ.

      — Я сделала то, что вы просили, — негромко произнесла Флоренция, когда Берлин проходил мимо неё.       Она не поворачивала головы, продолжая изучать трещину на раме картины, но её голос, прерывистый и тихий, отчетливо прозвучал в пространстве между ними.       Берлин остановился. Он замер у самого её плеча, почти касаясь ткани её комбинезона своим рукавом. От него исходил тонкий аромат дорогого табака и тот специфический холод, который, казалось, сопровождал его повсюду.       Он медленно повернул голову. Его взгляд впился в её глаза, и Флоренция на мгновение почувствовала себя абсолютно обнаженной. Он видел всё: и этот немой ужас, затаившийся на самом дне её зрачков, и то, как отчаянно она пыталась натянуть на лицо маску выверенной сосредоточенности.       — Дальше что? — её вопрос сорвался с губ быстрее, чем она успела его обдумать.       — Что дальше? — Берлин усмехнулся. — Ждать...       Он перевел взгляд на часы над камином. Стрелка, двигающаяся вспять, замерла в опасной близости от финальной отметки.       — У нас осталось полчаса, Флоренция. И да начнётся представление.       Она сглотнула, чувствуя, как по пальцам пробежала мелкая, колючая дрожь. От этой легкой, почти светской ухмылки и предвкушения, с которым он ожидал грядущего хаоса. Для него это был театр.       — Когда они поймут, что всё это ложь... когда всё вскроется... — она запнулась, голос дрогнул, — я буду первой, кого они разорвут.       Берлин наклонился чуть ближе. Теперь его дыхание коснулось её виска, и Флоренция невольно задержала дыхание.       — Тебя никто не тронет, — произнёс он, и в его голосе больше не было издевки. Только ледяная, непреклонная уверенность. — Пока ты с нами, ты в безопасности.       Он на мгновение задержал взгляд на её лице, словно проверяя, насколько глубоко его слова проникли в её сознание.       — Береги свой Аркан получше. А за остальное не волнуйся — это теперь наша забота.       Он отстранился и прошел мимо, в этот раз нарочно задев её плечо своим. Жест был властным, почти собственническим. Флоренция проводила его взглядом через плечо. Она смотрела на его прямую спину, на то, как размеренно и уверенно он шёл в сторону камина, навстречу уходящему времени.

***

      Стрелки на часах сошлись в зените. Едва секундная стрелка сделала свой последний, судорожный шаг, зал затопил звук — долгий, пронзительный, вибрирующий где-то на грани ультразвука. Он ввинчивался в черепную коробку, заставляя зубы ныть, а кости — вибрировать от внутреннего напряжения. Кто-то зажал уши, кто-то до боли зажмурился, но ритм сердца у каждого ускорился, подстраиваясь под этот беспощадный гул.       Звук оборвался внезапно, оставив после себя звенящую пустоту. А затем отовсюду — из стен, из потолка, из самого воздуха раздался бесстрастный, синтетический голос:       "Карты,       Время принятия решения подошло к концу. Каждый из вас должен был сделать выбор. Наступило время его озвучить. Отдайте карту тому, кого вы считаете недостойным продолжать путь в Колоде. Аргументируйте свой выбор. Карта должна знать, почему её дисквалификация необходима.       Приступайте. Колода наблюдает".       Они сели за стол. Десять человек, десять белых прямоугольников, похожих на чистые надгробия.       — Кто первый? — Найроби обвела всех взглядом. В её глазах плескалась нерешительность, смешанная с первобытным испугом.       Никто не решался начать. Флоренция видела, как Рио лихорадочно переводит взгляд с Токио на Берлина, как Денвер нервно постукивает ребром карты по полированному дереву. Токио дергала ногой в таком быстром, истеричном ритме, что, казалось, содрогалось всё её тело. И только Берлин сидел с идеально прямой спиной. Он смотрел не на людей, а на свои пальцы, придерживающие карту, и на его губах застыла едва уловимая, призрачная ухмылка.       — Денвер, — Палермо первым нарушил тишину, небрежно толкнув свою карту в сторону парня.       Все взгляды мгновенно скрестились — сначала на Денвере, затем на Палермо.       — Нет, ну а что? — Палермо откинулся на спинку стула, театрально разведя руками. — Я не хочу, чтобы в следующей вспышке своих неконтролируемых эмоций ты меня придушил. Как ты там говорил? ”Уложу на лопатки, что не успеешь произнести имя”? Так вот…       — Будь уверен, так и будет, если я останусь в живых, — Денвер подался вперед, его лицо исказилось от ярости. Он с силой шлепнул своей картой по столу, направляя её к Палермо. — Палермо. Мой голос за тебя.       — Ой, ну как предсказуемо, — Палермо картинно закатил глаза, но Денвер лишь сильнее сжал челюсти, буравя его тяжелым взглядом.       Снова повисло молчание, прерываемое лишь тихим тиканьем часов на стене.       — Токио... — Москва положил свою карту перед ней, его движения были осторожными, почти извиняющимися. — Прости, дочка, но Палермо прав. Твоя импульсивность здесь — это риск для всех.       — Так отдал бы за Денвера, раз уж такой принципиальный! — прошипела Токио, ударив ладонью по столу так, что карта Москвы отлетела в сторону. Она с отвращением отодвинула её от себя.       Москва не поднял головы, его плечи сгорбились под тяжестью этого выбора. Рио испуганно посмотрел на Токио, потом на Флоренцию.       Слова Токио про Денвера сыграли Флоренции на руку, подтверждая её ложь, но это не принесло облегчения. Напротив, сердце забилось так сильно, что стало больно дышать, а белая карта в её руках начала покрываться влажными отпечатками пальцев.       — Я тоже за Денвера, — хрипло произнес Хельсинки. Его огромный кулак сжался на столе. — Если бы не ты... Осло был бы жив.       — Я же сказал, что это была случайность! — Денвер сорвался на крик, его голос надломился. — Я не хотел, чтобы его убили! Вините этих придурков, которые нас здесь заперли, — он ткнул пальцем в потолок, — а не меня!       Пока скандал не разгорелся с новой силой, Найроби неуверенно пододвинула свою карту в сторону Токио.       — Прости... — она покачала головой. — Но я против хитросплетений. Мы должны быть командой. А ты… ты делаешь обратное.       — Я делаю обратное? — Токио вскочила, её пальцы впились в край стола. — А не твоя ли это была идея — голосовать против Берлина? Не ты ли говорила, что его группу нужно рушить? Куда это делось, Найроби? О какой "команде" ты сейчас врешь?       Токио тяжело дышала, её взгляд метался от одного лица к другому, пока не наткнулся на Рио.       — Но ты же сама... — неуверенно начал Рио, и Флоренция мгновенно зажмурилась, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Ты же сама в сговоре с Берлином. С его командой.       Флоренция медленно покачала головой. Когда она открыла глаза, то кожей почувствовала на себе взгляд Берлина. Она повернулась к нему — он лишь слегка приподнял уголок губ, наблюдая за агонией их доверия.       — Что ты несешь, малой? — Токио яростно уставилась на Рио. — Какой Берлин? Что за бред в твоей голове?       Шум в ушах Флоренции становился невыносимым, перекрывая голоса. Воздух в легкие проходил с трудом, становясь густым и липким. Она видела, как Рио снова посмотрел на неё — и Токио перехватила этот взгляд.       — Так вот оно что... — голос Токио стал пугающе тихим. Она медленно склонилась назад. — Значит, у нас в тихом омуте чёрт завёлся. Так и знала, что нужно было сразу голосовать за тебя.       Карта Токио с сухим шелестом пролетела через весь стол и замерла прямо перед Флоренцией.       — Флоренция. — Прыснула Токио. — Вот, Найроби, кто у нас мастер хитросплетений.       Токио рухнула на стул, ножки которого со скрипом проехали по полу. Флоренция смотрела на белое пятно перед собой.       — Флоренция... — Рио неуверенно, с какой-то детской обидой, протянул и свою карту в её сторону. — Я думал, ты... другая.       Флоренция смотрела на две карты у своих рук. Её взгляд метался от одной к другой, а потом она медленно, словно через силу, повернула голову к Берлину. В её глазах не было мольбы — только ледяное, оцепеневшее непонимание. Берлин оставался неподвижен. Он молча кивнул ей, будто предвидел всё это.       — Денвер, — Профессор положил свою карту на середину стола. Он не стал додвигать её до парня, но Денвер дернул головой, будто от пощечины.       — Вы на приколе все, что ли?! — Денвер смотрел на гору карт перед собой. Резким движением он отодвинул их, и в тишине раздался его короткий, нервный смешок. Он с последней надеждой посмотрел на Флоренцию. Та всё еще держала свою карту, не решаясь окончательно отпустить её.       — Флоренция, — негромко произнес Берлин.       Она подумала, что он просто зовет её, чтобы поторопить. Но, повернув голову, она увидела, как он медленно, с тем самым вызовом в глазах, протягивает свою карту... к ней.       Её глаза, полные абсолютного, парализующего ужаса, встретились с его взглядом. Голова Флоренции непроизвольно ушла в сторону, она смотрела на него, не понимая, не желая понимать. Внутри всё выгорело, оставив лишь пустую оболочку.       — Остался твой выбор, — его голос был ровным, почти будничным. Но взгляд впился в её руку, лежащую на карте.       Флоренция, держа голову под странным, болезненным углом, оглядела каждого. Она видела карты. Видела Денвера. Видела, что её жизнь сейчас висит на кончике её собственного пальца.       — Денвер... прости... — её голос был едва слышным.       Дрожащими руками она провела картой по дереву стола, не отрывая пальцев до последнего момента. Когда подушечки наконец соскользнули с картона, она закрыла глаза.       — Прости... — она покачала головой, не в силах больше смотреть на человека, которого она только что приговорила, чтобы не уйти самой.       Тишина, последовавшая за последним движением руки Флоренции, была не просто отсутствием звука — она была физически ощутимой, тяжелой, как толща воды, сдавливающая легкие.       Денвер замер. Его лицо, еще минуту назад красное от гнева и крика, вдруг стало мертвенно-бледным, почти серым. Он смотрел на карту Флоренции, лежащую прямо перед ним, так, словно это был не кусок картона, а настоящая пуля, выпущенная ему в упор. Его рот был слегка приоткрыт, но ни один звук не вырывался наружу. Он перевел взгляд на Флоренцию, но увидел лишь её плотно сжатые веки.       Рядом послышался сухой, надрывный звук. Тело Москвы вдруг стало меньше, словно из него разом выпустили весь воздух. Он опустился ниже по стулу, его плечи сгорбились, а подбородок коснулся груди. Он не смотрел на сына, не смотрел на Берлина. Он смотрел в никуда, в ту пустоту.       Флоренция не могла открыть глаза. Ей казалось, что если она сделает это, мир окончательно рухнет. Её тело подрагивало мелкой, ритмичной судорогой, которую невозможно было остановить. Пальцы, всё еще лежащие на столе, впились в дерево. Её губы были приоткрыты, она ловила ртом воздух, пытаясь выровнять дыхание, сделать его медленным, контролируемым, но легкие отказывались слушаться, пропуская лишь короткие, судорожные всхлипы.       И даже когда пространство снова наполнилось тем самым искусственным, лишенным пола и эмоций голосом, она не шевельнулась.       "Карты,       Голоса распределены. Колода принимает ваше решение...       Денвер вздрогнул, его зрачки расширились до предела, отражая холодный свет ламп. Он вскинул голову, его глаза лихорадочно заблестели, он переводил взгляд с Флоренции на Берлина, пытаясь осознать масштаб случившегося.       ...Денвер, ты был избран большинством. Но помните: ваш выбор — это не выбор Колоды. Ваша судьба — всегда в руках Колоды, и только её. Дисквалификации не будет. Смотрите друг другу в глаза. Ищите в них след того предательства, которое только что произошло. Вы знаете, кто из Вас держал карту дисквалификации в сторону Вашей Карты. Вы знаете, кто из вас шептал ложь. А мы дарим вам жизнь. Берегите свой Аркан"       Денвер сидел неподвижно. Он не чувствовал облегчения от того, что остался. Он чувствовал себя мертвецом, которому забыли заколотить гроб. Его взгляд, пустой и остекленевший, медленно переполз с карт на Флоренцию.       Берлин медленно, с каким-то кошачьим изяществом, откинулся на спинку стула. Его лицо оставалось маской безупречного спокойствия, но в глубине зрачков мерцало темное, торжествующее удовлетворение.