Поиграй со мной, Аль-Хайтам!

Воздух на кухне был тёплым и густым, насыщенным простыми, но такими родными ароматами — золотистого поджаристого хлеба, растопленного масла, взбитых яиц с щепоткой перца и крепкого, только что смолотого кофе. Эти запахи были симфонией нормальности, привычной жизни, которой Аль-Хайтам несказанно дорожил теперь, после тех душащих, стерильных недель в роскошной клетке Дотторе. Каждый звук на собственной кухне — шипение масла на сковороде, лёгкий звон керамической чашки, тиканье часов в гостиной — был для него гимном свободы. Он стоял у плиты в мягких домашних штанах, с голым торсом, позволяя прохладе каменного пола щекотать себя, и с почти медитативным спокойствием следил, как белки яиц схватываются по краям. Его дом. Его крепость. Его тихая, упорядоченная вселенная, где он был единственным законом. Сегодня в этой вселенной царила особенно благословенная тишина. Кавех, его вечно взвинченный и чем-то недовольный сосед, куда-то исчез ещё на рассвете. Аль-Хайтам, зарывшись в подушку в полусне, уловил лишь обрывки бормотания про «чертежи», «дедлайн» и «временный отъезд». Не его забота. Он не нянька и не смотритель. Если Кавех решил бросить вызов гравитации или архитектурным нормам где-то на краю пустыни — его право. Сейчас это означало только одно: полное, безраздельное, блаженное одиночество. Поэтому, когда в тишине дома прозвучал настойчивый, но вежливый стук в дверь, Аль-Хайтам на мгновение замер с лопаткой в руке. Он нахмурился. Гости? Сейчас? Он машинально натянул сброшенную на спинку стула просторную футболку и босиком направился в прихожую, мысленно перебирая возможных визитёров. Сайно? Нет, тот бы, наверное, постучал иначе. Дотторе? Ледяной комок страха сжал желудок, но он тут же отогнал мысль — Доктор бы выломал дверь, если бы хотел войти. Он открыл дверь, и его взгляд сначала устремился на уровень своего роста, ожидая увидеть взрослого. Никого. Лишь когда он опустил глаза, в поле зрения попала маленькая макушка, а на лице лучезарная, знакомая улыбка. — Доброе утро, Аль-Хайтам. — прозвучал чистый, высокий, не по-детски мудрый голос. Дендро Архонт, Нахида стояла на его пороге, сложив ручки перед собой. Её большие, зелёные как молодые листья глаза смотрели на него с мягкой, всепонимающей ясностью. Аль-Хайтам, застигнутый врасплох, инстинктивно выпрямился, его поза автоматически стала почтительной, хотя в душе бушевало недоумение. Что могло заставить саму дендро Архонта явиться к нему на дом, да ещё в такое время? — Доброе утро, малая властительница Кусанали. — он ответил, слегка склонив голову. — Это… неожиданная честь. Чем могу служить? Нахида мягко улыбнулась, и казалось, воздух вокруг наполнился тихим, успокаивающим шелестом невидимых листьев. — Я пришла предложить тебе кое-что. — сказала она просто. — Вернуться. На твою должность. Стать вновь Секретарём Академии. Слова повисли в воздухе между ними, такие же неожиданные, как и её визит. Аль-Хайтам замер. Первой, почти рефлекторной реакцией был внутренний протест. Нет. Ни за что. Он так долго, так искусно пытался избавиться от этого ярма бюрократии, ответственности и вечного пребывания в центре чужих интриг. Суд и позорная отставка стали уродливым, но, по сути, желанным выходом. Он был свободен. Наконец-то. Но следом, холодной струйкой, пришла трезвая мысль о реальности. Деньги. Те скромные сбережения, что у него были, та мора, что Дотторе бросил ему «на мелкие расходы», — не вечны. Найти новую работу, особенно с таким пятном в биографии, даже если оно было снято негласно, будет чертовски сложно. Его академические заслуги могли померкнуть перед клеймом «подозреваемого в измене». — Почему… почему вы предлагаете это мне? — спросил он наконец, тщательно подбирая слова. Он не смел пригласить её внутрь — стоять перед Архонтом в собственной прихожей казалось единственно правильным этикетом в этой сюрреалистичной ситуации. — Я был осуждён. Я… согласно официальной версии, предал доверие Сумеру. Моя репутация разрушена. Нахида тихо рассмеялась, и звук этот был похож на перезвон крошечных колокольчиков. — Аль-Хайтам, — произнесла она с лёгким упрёком. — Ты забываешь, в чьём саду растёшь. Я — мудрость и знание. Я вижу корни событий, а не только их кроны. — Она сделала маленький шаг вперёд и протянула ему небольшую, но увесистую папку с документами. — Я знаю, что не было никакого настоящего предательства с твоей стороны. Была сложная игра, в которую ты играл по своим правилам, и… большая личная драма. Но твои действия, даже те, что были обманчивы, в конечном счёте не нанесли урона сердцу Сумеру — его людям и знанию. Ты солгал, чтобы защитить свою автономию, а не чтобы навредить. Это важно. Аль-Хайтам принял папку. Бумага была прохладной и плотной под его пальцами. Внутри, он знал, будут приказы о восстановлении, официальные извинения, все необходимые печати. Воля Архонта, оформленная по всем бюрократическим канонам. — В самом деле. — тихо пробормотал он, чувствуя, как с губ срывается горьковатая усмешка. — Как я мог подумать, что способен что-то скрыть от вас. Прошу прощения за мою самонадеянность. Он встретился с её взглядом. В этих огромных, зелёных глазах не было ни гнева, ни разочарования. Было понимание, принятие и та самая, безграничная мудрость, которая видела его насквозь — и его цинизм, и его усталость, и ту искру ответственности, которую он так тщательно в себе гасил, но которая, видимо, всё ещё тлела. — Если это ваша воля… если вы даёте своё благословение и прощение. — он выдохнул, и в этом выдохе сдалась последняя крупица сопротивления. — То кто я такой, чтобы отказывать воле и мудрости самого Архонта? Нахида кивнула, её улыбка стала ещё теплее, почти материнской. — Хорошего дня, Аль-Хайтам. И добро пожаловать домой. По-настоящему. Она развернулась и пошла прочь, её босые ступни бесшумно шлёпали по каменным плитам улицы, пока она не скрылась за поворотом. Аль-Хайтам медленно закрыл дверь, прислонившись к ней спиной. Тишина квартиры снова обняла его, но теперь она чувствовалась иначе. Он смотрел на папку в своих руках. На смену кратковременному облегчению от решения финансового вопроса пришла знакомая, тяжёлая волна усталости. Опять. Снова бумаги, заседания, интриги, взгляды коллег — теперь, наверное, ещё более косые. Он избежал одной тюрьмы — тюрьмы маниакальной "любви" Дотторе, лишь чтобы добровольно вернуться в другую — тюрьму должности, которую никогда не хотел. Он прошёл обратно на кухню. Яичница на сковороде немного подгорела по краям. Он выключил плиту. Аромат кофе казался теперь горьким. Он не чувствовал голода. «В какой-то степени я этого не заслужил. — подумал он, глядя в окно на просыпающийся город. — Спасение Архонта — это был не подвиг, а цепь логических решений. И за всю эту ложь, манипуляции, за то, что запутал Сайно, за то, что позволил Дотторе втянуть себя в эту игру…» Но Нахида, со своей бесконечной мудростью, не стала его наказывать. Она дала ему шанс. Работу. Стабильность. Возможность снова вписать себя в структуру общества, которое он, по большому счёту, презирал за его глупость и конформизм. Это была не награда. Это была ответственность. И, возможно, форма искупления, которую он, в глубине души, всё-таки признавал справедливой. Он отложил папку на край стола, рядом с остывающим завтраком. Завтра ему снова предстоит надеть маску секретаря, пройти знакомыми коридорами Академии и занять своё место за тем самым столом. Мир, кажется, вернулся на свою ось. Но что-то внутри, какая-то маленькая, бунтарская часть его души, тихо вздохнула, понимая, что истинная свобода, как и покой, осталась где-то там, в прошлом, в тех коротких мгновениях между студенческими столами и первой, неловкой встречей с синеволосым ботаником, которого больше не существовало. ~~~ Одиночество в собственном доме, которое раньше могло тяготить, теперь ощущалось Аль-Хайтамом как редкая, драгоценная роскошь. После недель, проведённых в роскошной, но душной клетке апартаментов Дотторе, где каждый уголок был пропитан чужим присутствием и незримым контролем, тишина его собственных комнат казалась целебным бальзамом. Отсутствие Кавеха, с его вечным ворчанием, стуком чертёжных инструментов и взрывами творческого негодования, лишь усилило это чувство полного, безраздельного владения пространством. Он мог ходить голышом по прохладному паркету в любое время суток, оставлять книгу раскрытой на диване ровно на той странице, где остановился, и ни с кем не делить утренний кофе. В этой тишине он начал по-настоящему оттаивать. И в этой оттаявшей тишине рождались смелые, почти дерзкие мысли. Мысли о том, чтобы пригласить кого-то. Не абы кого, а конкретного человека — генерала махаматра. Просто так. Без повода, кроме желания его компании. Они могли бы поговорить о чём-то отвлечённом, без подтекста обвинений и прошлых предательств. Или сыграть в те самые карты над которыми Сайно так азартно светился глазами. Мысль о том, чтобы снова услышать его сосредоточенное сопение, увидеть, как он хмурит брови, обдумывая ход, вызывала у Аль-Хайтама лёгкую, почти непривычную улыбку. Мысль об интиме вспыхнула лишь однажды, короткой, тревожной искрой, и он тут же мысленно затушил её, словно придавив пепел. Нет. Категорически нет. Тело его, пережившее недели систематического, холодного насилия со стороны Дотторе, словно замкнулось. Это не была паника — его разум оставался ясным, аналитичным. И не внезапное отвращение к близости как таковой. Скорее, глубокая, физиологическая усталость. Ему требовалась перезагрузка, долгий, чистый перерыв, где его границы были бы нерушимы и принадлежали только ему. И ещё важнее было другое: он отчаянно не хотел опошлять то хрупкое, новое, что могло начаться между ним и Сайно. Не хотел сводить всё к грубому физическому акту, который теперь ассоциировался с болью, унижением и потерей контроля. Он представлял себе что-то иное: медленное, платоническое сближение. Сначала — друзья. Потом, возможно, близкие друзья, те, кто доверяет друг другу не только мысли, но и тишину. А уж потом, если звёзды сойдутся и если это чувство окажется прочным, можно будет подумать о ярлыках, обязательствах, о чём-то большем. Спешить было грехом против зарождающейся связи. Однако вычеркнуть Дотторе из эмоционального уравнения оказалось не так просто, как физически уйти от него. Всё ещё, в самые неожиданные моменты, Аль-Хайтам ловил себя на том, что в чертах жестокого Предвестника ищет тень застенчивого ботаника. Он годами строил оправдания, как сложные теоремы, находил логичные причины для каждого чудовищного поступка, прощал невыносимое, потому что где-то в глубине алых глаз ему чудился испуганный взгляд девятнадцатилетнего Зандика. Возможно, не случись этого последнего, откровенного заточения, этой демонстрации абсолютной власти через насилие, он так и продолжал бы балансировать на лезвии бритвы, вечно прощая и вечно надеясь вытащить из-под маски того самого парня. Но тот акт окончательного надругательства стал чёрной, жирной чертой. Когда боль и унижение стали слишком физическими, слишком реальными, чтобы их можно было списать на «заблуждения» или «искажённую любовь», в сознании Аль-Хайтама что-то щёлкнуло. Произошло болезненное, мучительное, но необходимое разделение. Зандик — светловолосый, заикающийся, с дрожащими от волнения руками, помешанный на своих проектах и боявшийся собственной тени, — остался в прошлом. Он был заперт в хрустальной шкатулке памяти, где ему навсегда двадцать, и его любовь к Аль-Хайтаму — чистая, робкая, настоящая. А Дотторе… Дотторе был другим существом. Хищником в изящном костюме, который присвоил себе воспоминания, тело и имя того юноши, но не его душу. Принять это было адски больно, как ампутацию части себя, но это давало свободу. Потому что можно было ненавидеть и бояться Дотторе, оплакивая при этом Зандика, не впадая в противоречие. Планировал ли он теперь что-то конкретное с Сайно? Его практичный ум отказывался строить далекоидущие планы. Генерал был ему симпатичен. Не только внешне, но и своей прямолинейностью, странной смесью грубой силы и неожиданной ранимости, тем азартом, с которым он бросался как в драку, так и в карточную игру. И да, казалось, эти чувства не были безответными. Взгляд Сайно, лишённый прежней подозрительности, но полный нового, непонятного тепла, говорил сам за себя. Но Аль-Хайтам отказывался торопить события. Ему нужно было время. Не два дня, не неделя. Столько, сколько потребуется, чтобы тень в зеркале перестала вздрагивать от неожиданного прикосновения, чтобы тело забыло ощущение чужих рук, сковывающих его не для ласки, а для обладания. Завтра, решил он, закончив бриться и вытирая полотенцем капли воды с груди и плеч, он найдёт Сайно. Не случайно на рынке, а намеренно. Пригласит его на нормальную встречу. Как друзья. Как два человека, которые начинают всё с чистого, пусть и исчерканного прошлыми ошибками, листа. Без масок, без взаимных упрёков, без необходимости оглядываться через плечо в ожидании синеволосого призрака. Потому что Аль-Хайтам не был дураком. Он понимал логику Дотторе лучше, чем кто-либо. Тот сейчас, скорее всего, с головой ушёл в работу или в очередной безумный эксперимент, пытаясь заткнуть дыру, оставленную потерей. Работа всегда была для Доктора самым эффективным наркотиком и убежищем. И если бы он по-настоящему хотел найти Аль-Хайтама прямо сейчас, он бы нашёл. Даже из-под земли. Но тишина была красноречивее любых слов. Это давало передышку. Драгоценное время, чтобы отдышаться, отстроить свои границы заново. Он выключил свет в ванной, и мгновение постоял в темноте, глядя на свою бледную, выхваченную уличным фонарём тень в зеркале. Потом прошёл в спальню. Простыни были прохладными и свежими, пахли его собственным стиральным порошком, а не чужими, навязчивыми духами. Он потушил свет, и тишина дома обняла его, уже не пугая, а убаюкивая. Завтра снова на работу. Снова бумаги, архивы, тихий гул Академии. Но теперь в этой рутине была и другая, светлая точка в будущем — возможность увидеть определённые оранжевые глаза и услышать знакомый, насмешливый голос, в котором, возможно, больше не будет обиды, а будет что-то новое, тёплое и пока ещё безымянное. И этого, для начала, было достаточно. ~~~ Рабочий день в Академии прошёл с той странной, почти неестественной плавностью, которая иногда наступает после больших потрясений. Аль-Хайтам, вернувшись за свой секретарский стол, обнаружил, что мир не рухнул. Коллеги здоровались с обычной, слегка отстранённой вежливостью, в их взглядах не читалось ни осуждения, ни излишнего любопытства. Будто громкого суда, позорных обвинений и отсидки в предварительной камере никогда и не было. Возможно, так работал тонкий механизм воли Архонта, возможно, люди просто предпочитали забывать неудобные истории. Для Аль-Хайтама, чья натура презирала суету и сплетни, такое забвение было идеальным исходом. Он погрузился в рутину с почти благодарностью, позволяя знакомому ритму отчетов, подписей и тихого скрипа пера убаюкать остатки нервного напряжения. К концу дня, расправившись с последним документом раньше обычного, он решил не торчать в опустевшем кабинете просто так. Цель была ясна и, что удивительно, вызывала лёгкое, приятное оживление где-то под рёбрами. Найти Сайно. Он обнаружил генерала в одном из атриумов, у высокого стрельчатого окна, залитого косыми лучами заходящего солнца. Сайно, скрестив руки на груди, что-то живо объяснял небольшой группе студентов, жестикулируя. Вид у него был скорее заинтересованный, чем строгий. Аль-Хайтам притормозил в тени колоннады, дождался, пока студенты, поклонившись, разойдутся, и только тогда подошёл. Лёгкое, почти невесомое прикосновение кончиков пальцев к тыльной стороне руки Сайно заставило того обернуться. — Кого я вижу. — на лице генерала расцвела широкая, непринуждённая улыбка. Он полностью развернулся к нему, и последние лучи солнца позолотили его белые волосы. — Поздравляю с восстановлением. Вижу, бюрократическая машина Кусанали не забыла, где лежат её лучшие шестерёнки. Так держать. — Дружеский, чуть сильноватый хлопок по плечу сопровождал его слова. — Моей личной заслуги в этом ноль. — Аль-Хайтам позволил себе тихо рассмеяться, и этот смех был искренним. Именно таким — свободным от напряжения, простым — он и хотел видеть их общение. Таким Сайно, не генералом махаматра, а просто мужчиной с озорными оранжевыми глазами и любовью к азартным играм, нравился ему особенно. — Как дела-то? — с усмешкой поинтересовался Сайно, скрестив руки, но его поза оставалась раскованной. — Никто не обижает? Не строит косые взгляды? — Не-а. — Хайтам покачал головой. — Всё ровно так, как будто я просто вернулся из длительного отпуска. Идеально. Он на секунду замешкался, облизнув слегка пересохшие губы. Как бы изящнее, без намёка на отчаяние или излишний напор? — Кстати, ты в курсе, что Кавех куда-то смылся? На неопределённое время. Так что я теперь, можно сказать, единственный житель. — Он сделал небольшую паузу, выдерживая взгляд Сайно. — Не хочешь сегодня заскочить? Просто так. — С радостью. — ответил Сайно почти мгновенно, кивнув так энергично, что прядь волос упала ему на лоб. Казалось, он только этого и ждал. — Готов проиграть мне в карты? Я уже соскучился по твоему озадаченному лицу, когда я выкладываю выигрышную комбинацию. — Это ещё предстоит выяснить, кто кому будет проигрывать. — фыркнул Аль-Хайтам, но внутренне он уже мысленно перебирал колоду, ощущая приятное предвкушение игры, смеха, простого человеческого вечера. — Ах да, точно. — выражение лица Сайно внезапно сменилось. Улыбка сползла, уступив место более серьёзному, даже озабоченному выражению. Он понизил голос, хотя вокруг, кроме них, никого уже не было. — Я хотел тебе кое-что сказать. Только что пришли сводки. Доктор мёртв. Убит в Нод-Крае. Слова не долетели до сознания сразу. Они повисли в воздухе между ними, тяжёлые и нереальные. Улыбка застыла на губах Аль-Хайтама, потом медленно, как тёклый воск, сползла вниз, оставив лицо гладким и пустым. В ушах зазвенело. «Недели не прошло» — пронеслось в голове с абсурдной ясностью. Это был слишком быстрый, слишком чистый финал для существа, сотканного из интриг, манипуляций и нечеловеческой живучести. Аль-Хайтам не хотел, чтобы Дотторе был жив. Он боялся его, ненавидел, мечтал никогда больше не видеть. Но поверить в его смерть — простую, окончательную — оказалось так же сложно, как поверить в то, что гора внезапно испарилась. Это была не жалость. Это был шок от обрушения целой вселенной, пусть и враждебной, но такой постоянной, такой… предсказуемой в своём безумии. — Ты… уверен? — его собственный голос прозвучал глухо, отдалённо, словно доносился из другого конца длинного коридора. — Да. — Сайно кивнул, его взгляд внимательно скользил по лицу Аль-Хайтама, считывая каждую микротрещину в его самообладании. — У меня там свои источники. Говорят, это дело рук Субретки, той самой сбежавшей предвестницы. — Он пожал плечами, жестом словно извиняясь за сухость и неполноту информации, за сам факт того, что приносит такие новости. — Ясно. — Аль-Хайтам выдавил из себя. Он сделал движение плечами, попытавшись вложить в этот жест что-то между равнодушием и принятием. — Что ж… возможно, так… даже лучше для всех. — Он с силой, почти физическим усилием, натянул на лицо подобие улыбки, но она получилась кривой, непрочной. — Ладно, не будем о грустном. Буду ждать, генерал. К восьми? Сайно, уловив ясный сигнал сменить тему, тут же подхватил её. — Я приду, но попозже. — сказал он, снова оживляясь. — Нужно заскочить в Пустыню, Тигнари поручил кое-что передать. Но сразу после — марш-бросок к тебе. — Без проблем. — Аль-Хайтам кивнул, и на этот раз в его голосе появилось больше жизни. Он даже подмигнул, пытаясь вернуться в лёгкую колею. — Но раз опаздываешь — твоя вина. Вино на тебе. Приличное, не то пойло, что в прошлый раз. — Договорились. — усмехнулся Сайно, и его взгляд снова стал тёплым, ободряющим. Они разошлись — Сайно в сторону выхода, к своим делам, Аль-Хайтам — медленно, будто в тумане, обратно к своему кабинету за забытыми вещами. Натянутая улыбка окончательно сошла с его лица, оставив лишь усталую задумчивость. Освобождение. Оно пришло не так, как он ожидал. Не через долгую борьбу, не через хитроумный побег, а через сухую строку в чужом отчёте. Дотторе больше не было. Зандик, его призрак, и без того был мёртв давно. Теперь же не стало и того, кто носил его имя как трофей и кошмар. Аль-Хайтам вышел из здания Академии в прохладный вечерний воздух. Где-то там, в далёком Нод-Крае, лежало тело того, кто когда-то был его первой любовью, а потом — тюремщиком и палачом. Чувства спутались в тугой, болезненный клубок: облегчение, странная пустота, щемящий отголосок старой боли по тому, кем Зандик мог бы стать. Но над всем этим уже поднималось другое, более чистое чувство — предвкушение вечера. Простого вечера с картами, разговорами и, возможно, началом чего-то нового, что больше не будет отбрасывать на себя длинную, уродливую тень. Он направился домой, но шаги его были уже не такими лёгкими, как час назад. Теперь в них была тяжесть новости, которую предстояло переварить в одиночестве, прежде чем в дверь постучит гость с бутылкой вина и оранжевыми глазами, в которых, он надеялся, не будет больше ни тени подозрения. Только азарт предстоящей игры. ~~~ Аль-Хайтам зашёл в квартиру, и знакомая тишина, такая драгоценная после недель шума и чужих присутствий, обняла его. Он сбросил сумку с рабочими бумагами на пол у входа, и лёгкий стук кожаного дна о паркет отозвался гулким эхом в пустом пространстве. Он прошёл в ванную, включил воду и умылся, стараясь смыть с лица налёт усталости и странного беспокойства, оставшегося после разговора с Сайно. Холодная вода освежила кожу. Он вытер лицо грубым полотенцем, оставив светлые волосы влажными и непослушными. На ходу скинул с плеч плащ, и тот грузно упал на спинку стула в прихожей. В одних штанах и рубашке он направился в спальню, чтобы переодеться до прихода гостя. Рука легла на выключатель. Свет вспыхнул, залив комнату тёплым жёлтым сиянием. И Аль-Хайтам замер. Сердце на секунду бешено колотясь, будто пытаясь вырваться из груди, а потом схлопнулось в ледяной ком. На краю его кровати, на идеально заправленном покрывале, сидел он. Дотторе. Не призрак, не игра света. Плотный, реальный. Его светлый дорожный плащ был пыльным, на сапогах — подсохшая грязь чужих земель. Он сидел, склонившись вперёд, локти на коленях, и когда поднял голову на свет, в его алых глазах не было привычного безумного блеска или насмешки. Была только глубокая, животная усталость и что-то ещё — тихое, почти робкое ожидание. — Ты… жив?! — Голос Аль-Хайтама сорвался, прозвучав громче и выше, чем он мог предположить. Разум лихорадочно состыковывал факты: Сайно, «убит в Нод-Крае», уверенный тон… Обман? Ошибка? Или перед ним сейчас что-то иное? — До тебя уже дошла новость о моей смерти? — Дотторе удивился, и в его голосе не было ни злобы, ни торжества. Только констатация. Он медленно выпрямился. — Я сбежал. Когда стало ясно, что силы не равны, что погоня бесполезна… я отступил. Инсценировал гибель. Пока все думают, что Доктор мёртв. Но я… я здесь. — Он поджал губы, и это движение было каким-то странно беззащитным. В нём не было и тени того наглого, властного Дотторе, что врывался в таверны и лаборатории. Это был сломленный зверь, пришедший в единственное логово, которое ещё помнило его запах. — И зачем ты пришёл сюда? — Аль-Хайтам нахмурился, его пальцы непроизвольно вцепились в косяк двери. Страх уступал место жгучему раздражению. — Думаешь, я буду тебя тут прятать? Укрывать беглого предвестника? Ко мне скоро должны прийти. Ты тут… крайне нежеланный гость. — Каждое слово он отчеканил, холодно и сухо, возводя стену из слов между ними. — Я пришёл попрощаться. — тихо сказал Дотторе и поднялся. Он сделал шаг вперёд, потом ещё один — медленно, осторожно, как бы демонстрируя, что в его руках нет оружия, что он не представляет угрозы. Его шаги были бесшумными на толстом ковре. — Куда? Будешь скрываться, как настоящий беглый преступник, от своих же и от всех остальных? — Аль-Хайтам не отступил, странное, иррациональное чувство говорило ему, что сейчас этот человек не причинит вреда. В его позе читалась не агрессия, а капитуляция. — В Снежную. Пока что. Там… посмотрим. Думаю, Субретка и её компания не станут меня преследовать. У них не было цели убить. Скорее… нейтрализовать угрозу. Защищались. — Дотторе остановился в паре сантиметров от него. Аль-Хайтам чувствовал исходящее от него холодное тепло, запах пыли, металла и чего-то сладковато-химического, знакомого до тошноты. — Что ж, — Аль-Хайтам развёл руки в стороны, жестом, указывающим на дверь. — Удачи тебе. Или… чего ты там себе желаешь. — Это глупо, наверное, но… — Дотторе замер, его взгляд прилип к лицу Аль-Хайтама, выискивая хоть крупицу старых чувств. — Может, ты… поедешь со мной? — Он сорвал с лица маску. Белая керамика с черными прожилками упала на ковёр с глухим стуком. Его лицо, бледное и измождённое, было открыто. На ресницах дрожали неуверенные слёзы, брови были сдвинуты в выражении такой мучительной, детской мольбы, что Аль-Хайтам почувствовал, как что-то стальное и холодное внутри него дрогнуло. — Я обещаю… что угодно. Устрою тебя. Дадут любую должность, любой проект… Мне… без тебя тяжело. Невыносимо. — Зандик… — имя сорвалось само, по старой, проклятой привычке. Аль-Хайтам тут же поправился, и его голос стал твёрже: — Дотторе. Я говорил тебе сотню раз. Я не буду сотрудничать с Фатуи. И особенно… особенно с тобой. У меня сейчас здесь есть жизнь. Хорошая жизнь. Без тебя в ней. — Последнюю фразу он произнёс специально, чётко, желая, чтобы она вонзилась как нож. Дотторе вздрогнул, словно от удара. — Я понял… — он прошептал. — Может… может, будем видеться? Как раньше. Тебе не нужно будет ничего давать. Никаких секретов. Просто… будем видеться. Иногда. Мне нужен… просто ты. — Он осторожно, с невероятной робостью, протянул руку. Его пальцы, обычно такие цепкие и уверенные, дрожали. Он коснулся ладони Аль-Хайтама, просто положив свою на его. Это прикосновение, нежное и беззащитное, переломило что-то. Аль-Хайтам не вырвал руку. Вместо этого его пальцы сомкнулись вокруг запястья Дотторе, сильнее, чем нужно. Он притянул его ближе, так, что их лица оказались в сантиметре друг от друга. Он почувствовал прерывистое, горячее дыхание на своей коже. — Нет, Дотторе. — его голос опустился до сдавленного, горького шёпота. — Я не хочу больше иметь с тобой ничего общего. Ничего. Слышишь? Хватит. Черт возьми, просто… хватит. Он резко оттолкнул его. Дотторе отшатнулся, пошатнулся, и в его широко открытых глазах отразилось чистое, немое поражение. — Я… я не должен был уезжать тогда. — выдохнул он, и голос его сломался. — В Снежную… это была ошибка. Я должен был выбрать тебя. Мне следовало остаться здесь. С тобой. — Он снова сделал шаг, но уже не для объятия, а будто ища опору. Его руки поднялись и легли на предплечья Аль-Хайтама — не хваткой, а просто касанием, слабым и безнадёжным. — Я испортил всё… Потом он прижался лбом к его груди. Тихие, сдавленные рыдания потрясли его плечи. Он плакал беззвучно, стыдливо, пряча лицо. Аль-Хайтам замер. Рука, уже занесённая, чтобы оттолкнуть его снова, опустилась. Он посмотрел на эту склонённую голову с растрёпанными синими волосами, на ссутуленные плечи, и в его душе что-то перевернулось. Не любовь. Не прощение. Но какая-то древняя, бесконечно усталая жалость. К ним обоим. К двум глупым мальчишкам из библиотеки, которые никак не могли найти дорогу друг к другу, кроме как через боль и разрушение. — Мы оба совершили много ошибок. — тихо сказал Аль-Хайтам, и его голос прозвучал непривычно мягко. — Но так сложилась судьба. Так вышло. — Его рука медленно поднялась и легла на голову Дотторе. Пальцы уткнулись в мягкие волосы и начали медленно, почти машинально, гладить. Так, как когда-то, много лет назад, он успокаивал того же самого парня после панической атаки перед экзаменом. Это был жест не любви, а прощания. Ритуал закрытия давно истекшей главы. И в этот самый момент в доме раздался чёткий, настойчивый стук в дверь. Тот самый, которого Аль-Хайтам ждал и одновременно боялся прервать этот сюрреалистичный момент. Дотторе вздрогнул и оторвался. Его заплаканные алые глаза метнулись к двери, потом обратно к Аль-Хайтаму. В них вспыхнула последняя, отчаянная искра ревности и боли. — Тебе пора. — Аль-Хайтам тихо указал подбородком на открытое окно в спальне, выходящее на тихий, тёмный переулок. — Я люблю тебя, Аль-Хайтам. — прошептал Дотторе, и в этом шёпоте была вся оставшаяся в нём искренность, вся невысказанная за годы боль. Он наклонился в последний раз, и его холодный нос коснулся носа Аль-Хайтама. Дыхание смешалось. Аль-Хайтам не отвернулся. Он посмотрел прямо в эти мокрые, знакомые до боли глаза и ответил так же тихо, спокойно, с окончательной ясностью: — А я люблю другого. Слова повисли в воздухе, острые и неоспоримые. Дотторе отпрянул, будто получил пощёчину. По его лицу пробежала судорога, и он закрыл глаза на мгновение, сминая в кулаке последние остатки надежды. — Я… оставил тебе пряники. На кухне. Из Снежной. — Он попытался улыбнуться, и это получилось жалкой, кривой гримасой. — Надеюсь, они тебе ещё нравятся. В отличие от меня. И эта нелепая, абсурдная деталь — пряники в момент вечного прощания — неожиданно тронула Аль-Хайтама. Он не сдержал короткий, хриплый смешок. — Пряники? Ну… спасибо. — Он кивнул, уже отворачиваясь, направляясь к двери, за которой набирался терпения другой человек. На полпути он обернулся и сказал чуть громче, зная, что его услышат: — Береги себя, Зандик. Тихий шорох, лёгкий скрип рамы, едва уловимый порыв ночного воздуха — и Дотторе исчез, растворившись в темноте, из которой пришёл. Аль-Хайтам глубоко вздохнул, выравнивая дыхание, и потянулся к дверной ручке. На пороге стоял Сайно. В одной руке — бумажный пакет, из которого торчали две бутылки вина, а другой — он нетерпеливо барабанил пальцами по косяку. На его лице играла преувеличенно обиженная гримаса. — Я был в душе. — брякнул первое, что пришло в голову, Аль-Хайтам, пытаясь натянуть обычную, беззаботную улыбку. — Пф, что я там такого не видел. — фыркнул Сайно, закатывая глаза, и без церемоний прошёл внутрь. Он сунул пакет в руки Аль-Хайтаму. — Половину сегодняшней зарплаты отдал за это пойло. Лучше оцени. Аль-Хайтам принял бутылки, всё ещё пытаясь вернуть себе ощущение реальности, и последовал за генералом на кухню. И застыл на пороге. Вся поверхность кухонного стола, столешница, табуретки и даже часть пола были завалены… коробками. Десятками, если не сотнями, изящных коробочек из плотной вощёной бумаги, каждая с печатью Снежной и тонким золотым тиснением. Воздух был густо пропитан сладким ароматом имбиря, мёда и шоколада. — А это… что за склад контрабанды? — удивлённо протянул Сайно. Он подошёл к столу, открыл ближайшую коробку и без тени сомнения вытащил оттуда большой, идеально глазированный шоколадом пряник в форме сложной снежинки. Откусил с хрустом. — М-м, вкусно. Но зачем тебе, спрашивается, столько? На целую армию сладкоежек? Аль-Хайтам смотрел на это изобилие, и внутри у него всё перевернулось. Горечь, жалость, облегчение — всё сплелось в один тугой узел, который внезапно лопнул, вырвавшись наружу тихим, сдавленным смехом. Потом смех стал громче, искреннее, пока он не прислонился к дверному косяку, давясь и вытирая неожиданно навернувшиеся на глаза слёзы. — Это… к зиме готовлюсь. — наконец выдохнул он, всё ещё хрипло посмеиваясь. — Морозы, знаешь ли, в Сумеру бывают суровые. Нужно запасаться… калориями. Сайно посмотрел на него, потом на горы коробок, потом снова на него. На его лице мелькнуло понимание — не полное, но достаточное. Он не стал спрашивать. Просто покачал головой, усмехнулся и откусил ещё кусок пряника. — Ну что ж, — сказал он, разминая плечи. — Раз уж у тебе здесь целая снежная крепость из сладостей, самое время её штурмовать. Играть будем? Или сначала вино распробуем? Аль-Хайтам вытер глаза краем ладони и улыбнулся. Настоящей, лёгкой улыбкой, которая наконец-то дошла до глаз. — Давай по порядку. Сначала вино. Потом… посмотрим, чья сегодня будет победа. Он прошёл на кухню, раздвигая коробки, чтобы поставить бутылки на стол. За окном тихо шумел ночной город. Где-то далеко, за морями и пустынями, синеволосый призрак его прошлого растворялся во тьме, оставив после себя только сладкое, ироничное эхо в виде тонн пряников. А здесь, в тёплом свете кухни, пахнущем шоколадом и предвкушением хорошего вина, начиналось что-то новое. Что-то простое, честное и необременённое длинными тенями. И этого, как понял Аль-Хайтам, глядя на Сайно, который уже доставал карты было более чем достаточно. История, полная боли, манипуляций и неразделённых чувств, наконец перелистнула свою последнюю страницу. Впереди была только тихая, уютная ночь и неспешная игра, ход за ходом, где ставкой были уже не жизни или секреты, а лишь удовольствие от компании и азарт в глазах другого. И это было самой большой победой из всех возможных.