Поиграй со мной, Аль-Хайтам!

Пятнадцать лет назад. Дом даэны. Глубокая ночь давно проглотила шумный дневной ритм Академии. Бесконечные коридоры, обычно звонкие от голосов и стука каблуков, погрузились в гулкую, почти священную тишину, нарушаемую лишь далеким скрипом половиц да мерным тиканьем старинных часов в холле. В огромной читальне, где днем кипела интеллектуальная жизнь, царил полумрак. Пылинки, поднятые за день, медленно танцевали в лучах уличных фонарей, пробивавшихся сквозь высокие стрельчатые окна. Лишь в самом дальнем углу, за баррикадой из книжных стеллажей, горел один-единственный островок света — настольная лампа с зеленым абажуром, отбрасывавшая теплый, концентрированный круг на заваленный бумагами стол. Это было маяком, отмечавшим присутствие единственного живого существа среди спящих томов. Под лампой, согнувшись в неестественной позе, сидел Зандик. Его голубые волосы, выбивавшиеся из небрежного хвоста, падали на лоб, почти скрывая воспаленные от недосыпа глаза. Пальцы, испачканные чернилами и какой-то липкой субстанцией, выводили на листке формулы, которые уже давно перестали подчиняться общепринятой логике. Вокруг царил организованный хаос: груды книг, разобранные механизмы, склянки с мутными растворами. Он был в своей крепости, в единственном месте, где его не тыкали пальцем и не шептались за спиной. «Сумасшедший Зандик». Он уже привык к этому титулу, как к защитному панцирю. Поэтому, когда из-за стеллажа послышались шаги, он даже не обернулся, решив, что это сторож делает обход. Шаги приблизились и остановились у его стола. Тень легла на исписанные листы. — Можно присоединиться? Голос был спокойным, молодым, без тени насмешки или брезгливости. Зандик медленно, словно с большим трудом, оторвался от своих вычислений и поднял взгляд. Перед ним стоял парень, возможно, его ровесник, но выглядевший совершенно иначе. Его светлые, почти серебристые волосы были слегка растрепаны, словно он только что провел рукой по ним, а пряди цвета молодой мяты у висков странно контрастировали с общей массой. Но больше всего поражали глаза — ясные, изумрудные, с холодным, аналитическим блеском, но сейчас смотревшие прямо на Зандика с неподдельным, тихим любопытством. Он не ухмылялся, не пялился на его "лабораторию", а просто ждал ответа, держа под мышкой толстый фолиант в кожаном переплете. — …да. — наконец выдавил из себя Зандик, и его собственный голос прозвучал хрипло и неловко. Его мозг, перегруженный формулами и привычной паранойей, с трудом обрабатывал происходящее. Это, наверное, впервые за все время учебы, когда кто-то подошел к нему не для того, чтобы что-то потребовать или бросить колкость, а просто так. Тревога, острая и знакомая, сжала желудок. Над ним решили поиздеваться? Затяжная, изощренная шутка? — Чем занят? — Парень положил свою книгу на свободный край стола, но его взгляд не перебегал на странные приборы, а оставался прикованным к Зандику, будто тот был самым интересным проектом в этой комнате. — Проект делаю… — ответил Зандик, и в его голосе сквозило откровенное неверие. Он инстинктивно прикрыл ладонью самые смелые из своих набросков. — А ты? Чего надо? — Фраза вырвалась резко, оборонительно. Он вжался в спинку стула, готовый в любой момент вскочить и убежать, или, наоборот, атаковать. Незнакомец, казалось, не заметил этой агрессии. Он слегка наклонил голову. — Я люблю читать по вечерам тут. Тишина, никто не мешает. — его голос был низким, размеренным, приятного тембра, и в нем звучала странная, умиротворяющая убежденность. — Впервые увидел, что кто-то еще задерживается так поздно. Обычно студенты хватают книжки и бегут домой. — Он сделал паузу, изучая лицо Зандика. — Я Аль-Хайтам. А ты? Простое представление. Без предисловий, без оценок. Это сбивало с толку еще сильнее. — Зандик. — откликнулся он, и имя прозвучало как вызов, как щит. Каждая мышца в его теле была напряжена, каждое слово он проверял на скрытый подвох. — Приятно познакомиться. — Аль-Хайтам ответил скорее из вежливости, чем из искренности, но это не было фальшью. Это была констатация факта. Затем он, не спрашивая разрешения, сделал шаг ближе и наклонился над столом, его взгляд скользнул по разбросанным листам. Его близость заставила Зандика внутренне сжаться, но он не отпрянул. — Ты учишься с Лизой, а? — лениво, почти мечтательно спросил Аль-Хайтам, подперев щеку ладонью. Его глаза снова встретились с взглядом Зандика. И тут в голове у синего-волосого парня что-то щелкнуло. Логическая цепочка, горькая и знакомая, сложилась мгновенно. А, ну конечно. Так вот в чем дело. Его губы плотно сжались, а в глазах вспыхнула мгновенная, жгучая обида, тут же сменившаяся циничным пониманием. — Аа… так ты просто хочешь трахнуть мою одногруппницу. — с горечью выдохнул он. На секунду — всего на глупую, наивную секунду — он поверил, что это может быть искренним интересом к нему самому. Аль-Хайтам замер, и на его обычно невозмутимом лице появилось редкое выражение — легкое, искреннее смущение. Он даже слегка отступил. — Нет-нет, совсем нет. — покачал он головой, и легкая, смущенная улыбка тронула его губы. — Я хотел познакомиться с тобой еще в первый день, когда увидел тебя на вводной лекции. Ты выглядишь… очень интересным. Не таким, как все. Эти слова, произнесенные без пафоса, без заискивания, упали в тишину читальни, как камень в гладкую поверхность пруда. Зандик почувствовал, как по его щекам разливается предательское, жгучее тепло. Он покраснел. Сердце, привыкшее биться ровно и злобно в одиночестве, нелепо и громко застучало где-то в горле. В животе что-то странное и теплое закружилось, заставив дыхание сперться. Пальцы, сжимавшие карандаш, задрожали. — Бред… — прошептал он, отводя взгляд и яростно тряхнув головой, чтобы прогнать наваждение. Он до боли закусил нижнюю губу, пока не почувствовал солоноватый привкус крови. — Не верю… Чего ты на самом деле хочешь? Аль-Хайтам смотрел на него прямо, его изумрудные глаза были спокойны и чисты. — Подружиться. — ответил он просто, без тени смущения, как если бы объявлял тему своего исследования. — Хочешь верь, хочешь нет. — Он пожал плечами, как будто вопрос веры был делом сугубо личным. — Я хотел позвать тебя погулять завтра после пар. Хочешь? Зандик снова потряс головой, на этот раз пытаясь спрятать пылающее лицо за занавеской своих синих волос. Внутри все горело. Уши, щеки, даже шея — все было охвачено огнем незнакомого, сбивающего с толку чувства. Это была смесь паники, недоверия и первого, робкого, ослепительного луча надежды, пробившего толщу льда его одиночества. Он выдохнул, и выдох вышел сдавленным, дрожащим. — Хорошо… Тогда погуляем завтра после пар… — Он выдавил из себя, снова закусывая губу, уже до крови, пытаясь физической болью заглушить нелепый, цветущий внутри восторг. Чёрт. Чёрт возьми. Его первый… друг? Возможно. Просто… возможно. ~~~ Конец второго курса. Воздух в коридорах Академии был густым от предэкзаменационной лихорадки. Повсюду слышался нервный гул голосов, шелест страниц, скрип грифелей по пергаменту. Студенты, словно стайки испуганных птиц, сбивались в кучки, обмениваясь конспектами и последними силами. В этой всеобщей суматохе лишь двое двигались с особым, синхронным спокойствием. Учителя, привыкшие видеть замкнутого и угрюмого Зандика, теперь с удивлением отмечали, как тот, услышав знакомый звонок за спиной, спешно сгребал свои вещи в сумку и буквально вылетал из аудитории, его обычно бледные щеки слегка розовели. Их убежищем стал просторный, залитый мягким послеполуденным светом дом Аль-Хайтама. Гостиная была воплощением организованного интеллекта: полки, ломящиеся от книг, аккуратный письменный стол, на диване — разбросанные в художественном беспорядке тетради и чертежи. Здесь они проводили вечера, а иногда и ночи, погруженные в мир формул, гипотез и тихого, сосредоточенного соперничества. — Сиди и зубри вопросы к аналитической химии. — властно заявил Аль-Хайтам, выдергивая из рук Зандика испещренную сложными схемами тетрадь. — А я за тебя доделаю эти дурацкие вероятности. — Он уже взял ручку, его взгляд скользнул по столбцам цифр, и он погрузился в холодную, ясную логику высшей математики, как рыба в воду. — Да ну тебя. — запротестовал Зандик, чувствуя знакомый, но все равно неловкий комок в горле. Ему было неприятно пользоваться помощью, даже от Хайтама. — Ты ведь тоже должен готовиться. У тебя же своя сессия. — Пф, к чему? К социологии? Или к истории искусств? — Аль-Хайтам оторвался от расчетов, и в уголках его губ дрогнула легкая, снисходительная усмешка. — Я бы эти предметы и спросонья сдал на высший балл. Они не требуют думать, только запоминать. — Он вернулся к задаче, выводя на полях изящное доказательство для факториала двадцати. — Как ты вообще, с таким складом ума, оказался на гуманитарном факультете? — Зандик фыркнул, наконец открывая учебник, страницы которого пахли пылью и чернилами. — Ты же прирожденный технарь. Твой мозг работает, как часы. — Именно поэтому. — не глядя на него, ответил Аль-Хайтам. — Думать над очевидным — скучно. А в гуманитарных науках всё уже продумано до нас. Остается только систематизировать, как данные в архив. И читать я люблю. Это… медитативно. — Он тихо рассмеялся, ставя точку в решении и откладывая ручку. В комнате повисла тишина, наполненная лишь скрипом пера Зандика и далеким уличным гулом. Он смотрел в учебник, но слова расплывались перед глазами. — Аль-Хайтам… — начал он, голос звучал тише обычного. — Как думаешь, где ты будешь через два года? После выпуска. — Пальцы Зандика нервно сжали край толстого фолианта. Этот вопрос мучил его уже несколько недель, гнетущим грузом лежа на сердце. Он с ужасом представлял, как их пути разойдутся, как он снова останется один, но уже — и это было страшнее всего — зная, каково это, иметь рядом родственную душу. — Хм… — Аль-Хайтам откинулся на спинку стула, задумчиво глядя в потолок, усеянный тенями от листвы за окном. — Наверное, на магистратуру пойду. Здесь, в Академии. А ты? Куда стремишься, гений химии и непонятных механизмов? Зандик глубоко вдохнул, собираясь с духом. — Я… я хочу уехать. В Снежную. И… хочу, чтобы ты поехал со мной. — Он посмотрел на друга, и в его алых глазах вспыхнул странный, лихорадочный блеск. — Я давно изучаю их труды, их подход… Я хочу работать с Фатуи. Мы могли бы вместе… — голос его сорвался, выдавая всю глубину наивной, отчаянной мечты. — Фатуи? — Аль-Хайтам разразился коротким, незлым, но скептическим смешком. — Зандик, мы с тобой, если и попадем туда, то максимум на роль лаборантов или прислуги для каких-нибудь важных персон. — Хайтам. — Зандик отложил учебник с таким решительным видом, что тот замер. Он медленно повернулся на стуле, лицом к лицу с другом. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно во всей комнате. Осторожно, почти с благоговением, он положил свою ладонь поверх тетради с решенными вероятностями, перекрывая цифры, приковывая все внимание Аль-Хайтама к себе. — М? — парень смутился. Его изумрудные глаза, обычно такие аналитичные и холодные, расширились, отражая тревогу и вопрос. Он замер, чувствуя, как по его руке под ладонью Зандика пробежала легкая дрожь. — Ты мне… правда очень дорог. Сильнее, чем я могу выразить словами. — голос Зандика опустился до шепота, хриплого и напряженного. Его ладони вспотели, внутри всё дрожало и переворачивалось. Разум кричал об опасности, но сердце, наконец нашедшее пристанище, вело его вперед. Он даже не верил, что собирается это сделать. — И ты мне очень дорог, Зандик. — тихо, но без тени сомнения ответил Аль-Хайтам. Он не отстранился. Напротив, он словно уловил невысказанное, прочитал его в широко открытых, испуганно-преданных глазах. Он слегка наклонился вперед, сокращая и без того маленькую дистанцию между ними. Это был сигнал. Зандик, движимый слепым порывом, закрыл глаза и робко, неловко, как первый луч солнца, касающийся льда, прикоснулся губами к губам Аль-Хайтама. Опыта у него не было никакого — ни с девушками, ни с парнями. Его мир состоял из формул и страха. Но губы Хайтама оказались на удивление мягкими, теплыми и… принимающими. Они не отпрянули. — Всё… всё в порядке? — прошептал Аль-Хайтам, его дыхание смешалось с дыханием Зандика. Он поднял руку и обхватил ладонью горящую щеку друга, и от этого нежного прикосновения губы Зандика сами собой сложились в трогательный, детский «клювик». — Я чувствую, как ты дрожишь… Ты боишься? — …Вдруг… вдруг тебе не понравится. — выдохнул Зандик, не открывая глаз, прикрывшись этим как щитом. — Я… я сейчас, наверное, на грани потери единственного друга… Тишина длилась всего секунду, но для Зандика она показалась вечностью. — Если бы мне не нравилось, — голос Аль-Хайтама прозвучал прямо у его губ, низко, тепло, почти как мурлыканье. — Стал бы я отвечать? — Пальцы Хайтама нежно провели по его щеке, сметая непослушную прядь голубых волос. — Открой глаза, Зандик. Не прячься. Они… они очень красивые. Особенно сейчас. И Зандик послушался. Он открыл глаза и увидел в изумрудной глубине взгляда Аль-Хайтама не отвращение, не насмешку, а тихое, изумленное понимание и что-то еще… что-то теплое и ясное. И тогда Аль-Хайтам сам, уже уверенно, притянул его обратно, и второй поцелуй был уже не вопросом, а ответом. Медленным, неспешным, исследующим. И в этот момент, впервые за все свои восемнадцать лет, Аль-Хайтам почувствовал нечто, не поддающееся логике или классификации. Не триумф от решенной задачи, не удовлетворение от прочитанной книги. Это было глубже. Он, всегда стремившийся к абстрактным идеалам совершенства — будь то идеальное тело в тренировочном зале, идеальный балл на вступительных, идеальная аргументация в споре, — наконец наткнулся на нечто реальное, осязаемое и теплое. И это «нечто» нервно вздрагивало в его объятиях, пахло химикатами, чернилами и чем-то неуловимо своим. Сжимая в объятиях этого странного, гениального, ранимого ботаника, Аль-Хайтам впервые за долгое время почувствовал, как по его лицу расплывается неконтролируемая, глупая улыбка. Просто так. Сердце забилось с новой, непривычной силой, не как отягощенный механизм, а как живой, дикий мотор, запущенный непонятной, прекрасной силой. Но где-то на самой окраине этого зарождающегося счастья, холодным эхом прозвучал трезвый, присущий ему вопрос: «Надолго ли?» Мир за окном был слишком большим и слишком сложным, чтобы такие хрупкие вещи могли длиться вечно. Но пока что он решил просто не думать об этом. ~~~ Как оказалось, Зандик не шутил. Ни тогда, в доме Аль-Хайтама, ни позже. Он с фанатичной решимостью, сразу после окончания Академии, уехал в Снежную, одержимый идеей влиться в ряды Фатуи. Аль-Хайтам же, как считал изначально, так и продолжал считать этот путь глупым и опасным. Он поступил в магистратуру, погрузился в тихий, размеренный ритм академической жизни, где всё было предсказуемо и подчинено логике. Но нити, связывавшие их, не порвались. Зандик, несмотря на расстояние и новую жизнь, регулярно приезжал в Сумеру. Их встречи стали ритуалом: долгие прогулки по знакомым улицам, разговоры вполголоса в кафе, а под вечер — уютная тишина в доме Аль-Хайтама. Они пытались втиснуть события целой недели разлуки в несколько часов, речь их была скороговоркой, жесты — чуть более резкими, как будто оба подсознательно чувствовали, как почва под их общим миром начинает медленно, но верно оседать. Тот день внешне ничем не отличался от предыдущих. Они прошлись по набережной, молча слушая плеск воды, зашли в любимую кондитерскую, но разговор как-то не клеился с самого начала. Воздух между ними был густым и неловким. Вечер застал их на кухне Аль-Хайтама. На столе стояла остывшая чашка чая и почти пустая вазочка с орешками в шоколаде. — Знаешь, Зандик… — Аль-Хайтам прислонился к столешнице, скрестив руки на груди. Его взгляд, обычно такой прямой, теперь блуждал где-то за спиной сидящего парня, будто искал точку для фиксации в этом трудном разговоре. — Ты достиг невероятных успехов в Фатуи. Всего за год. Это… впечатляет. По-настоящему. — Спасибо. — сухо отозвался Зандик, не глядя на него. Он стащил со стола последний орешек, облепленный тёмным шоколадом, и раздавил его зубами с слишком громким хрустом. — Хочешь, чтобы я тебя подтянул за собой? Устроил? Там ценят ум. — Нет. — ответил Аль-Хайтам быстро, слишком быстро. Он покачал головой, и в этом движении была окончательность. — Я думаю… мы выросли. Из этих отношений. — Слова, которые он вынашивал и взвешивал всю прошлую неделю, наконец сорвались с языка, повиснув в тихом воздухе кухни холодными, неуклюжими глыбами. — Чушь собачья. — тут же, почти взрываясь, парировал Зандик. Он откинулся на спинку стула, и его алые глаза, всегда такие яркие при встрече, теперь смотрели на Аль-Хайтама с ледяным, нарастающим недоверием. — Мы любим друг друга. Что, по-твоему, значит «выросли из отношений»? Это не штаны, которые стали малы. — Именно это и значит. — голос Аль-Хайтама оставался ровным, почти бесстрастным, и это, казалось, злило Зандика еще сильнее. — Я больше не чувствую к тебе… того. Того самого, что было раньше. — Он сделал паузу, собираясь с духом. — То ощущение тепла, близости… оно исчезло. Примерно с тех пор, как ты уехал. Видеться раз в неделю на несколько часов… Это стало похоже не на свидание, а на вычитку отчётов. Это некомфортно. — У тебя что, пубертат второй начался? Хочется трахаться каждый день, как в дешёвом романе? — Зандик фыркнул, но в его голосе уже не было прежней легкости. Он снова потянулся к вазочке, но она была пуста. Его пальцы нервно забарабанили по дереву стола. — Дело не в страсти и не в сексе, Зандик. — Аль-Хайтам тяжело выдохнул, наконец посмотрев ему прямо в глаза. В его изумрудных глазах читалась усталость и непоколебимая решимость. — Я просто не хочу продолжать эти отношения. Я не люблю тебя. Не так, как должен любить партнёр. Зачем нам мучить друг друга? — Я тебя понял. — прошипел Зандик. Он медленно поднялся со стула. Его движения были плавными, почти неестественными, как у хищника, готовящегося к прыжку. В комнате стало тесно. — Но это совсем не значит, что между нами всё кончено. Не окончательно. — Будешь пытаться вернуть меня, как сумасшедший сталкер из тех криминальных хроник? — Аль-Хайтам попытался вставить в голос нотку презрительной насмешки, но получилось неубедительно. Он легонько, предупредительно уперся ладонью в грудь Зандика, когда тот сделал несколько угрожающих шагов вперед, пытаясь обозначить границу, которая вот-вот должна была рухнуть. — Может, и буду. — голос Зандика стал тихим, сиплым, в нём не осталось ничего от того застенчивого парня из библиотеки. В нём была только плоская, нездоровая убеждённость. И это случилось. Быстрее, чем Аль-Хайтам успел среагировать. Сильная, цепкая рука впилась в его волосы у затылка, грубо запрокинув голову. Не поцелуй. Ничего общего с тем первым, робким прикосновением. Это было нападение. Губы Зандика прижались к его губам с такой силой, что зубы больно стукнулись. Это не было проявлением любви или страсти — это была метка, акт агрессии. Зандик кусал, растягивал, иссушал его губы, пока во рту у Аль-Хайтама не заблестел медный, отвратительный вкус крови. Стоны, которые вырывались из его горла, были стонами от боли и шока, а не от удовольствия. Наконец, Зандик отстранился. Его дыхание было прерывистым, на нижней губе тоже алела капелька крови — возможно, его собственная, а может, и Хайтама. Он смотрел на бывшего возлюбленного взглядом, в котором бушевала смесь ярости, боли и непомерного собственничества. — Ты ещё пожалеешь о своём решении. — прошептал он хрипло, почти ласково, и это прозвучало страшнее любого крика. — Ещё очень пожалеешь. Он резко развернулся, и его локоть задел вазочку на столе. Хрупкий фарфор со звоном разбился о пол, рассыпав по плитке крошки и осколки. Зандик даже не оглянулся. Дверь захлопнулась за ним с таким грохотом, что задребезжали стекла в буфете. Тишина, наступившая следом, была оглушительной. Аль-Хайтам стоял, прислонившись к столешнице, проводя тыльной стороной ладони по изрезанным, пульсирующим губам, глядя на алый след на своей коже и на осколки на полу, понимая, что разбилось нечто большее, чем просто вазочка для орехов. Это была последняя черта. И он только что пересёк её. ~~~ Ступени, ведущие в подземную лабораторию, казались Аль-Хайтаму в этот раз не просто бесконечными, а намеренно удлиняющимися, крутящимися в адской спирали. Каждый шаг отдавался глухим эхом в каменных стенах, вторившим его собственным мыслям. Он тысячу раз проклял тот далекий, залитый солнечным светом день в библиотеке, тот первый неловкий разговор, всю цепь событий, что привела его сюда, в самое логово человека, с которым лучше бы никогда не пересекаться. Воздух в лаборатории, как всегда, был густым и едким, но сегодня он казался особенно удушающим, пропитанным предчувствием бури. Дотторе, словно приросший к этому месту, уже был внутри. Он стоял, ссутулившись над столом, одной рукой помешивая мутноватую жидкость в колбе, другой быстрыми, яростными росчерками делая заметки в потрепанном журнале. Свет от магических ламп выхватывал из полумрака его острый профиль, тень от длинных ресниц падала на бледные щеки. — Я думаю, что сделал что-то ужасное… — голос Аль-Хайтама прозвучал непривычно тихо, почти робко, когда он закрыл за собой тяжелую дверь, убедившись, что щелчок замка прозвучал окончательно. Он не смотрел на Дотторе, его взгляд блуждал по полкам с заспиртованными образцами. — О? И что же на этот раз, мой дорогой Секретарь? — Дотторе кивнул, не отрываясь от своих записей, лишь слегка повернув голову, демонстрируя, что слушает. В его тоне была привычная снисходительная насмешка. Аль-Хайтам глубоко вдохнул, набрав воздуха, словно готовился нырнуть в ледяную воду. Он уставился в потолок, где висели замысловатые системы трубопроводов, чувствуя, как жгучий стыд поднимается к его лицу. — Я переспал с Сайно. Тишина, наступившая после этих слов, была абсолютной и оглушительной. Даже привычное потрескивание какого-то аппарата на мгновение стихло. Затем раздался резкий, непроизвольный звук — Дотторе подавился собственным дыханием. Деревянная ручка с пером выскользнула из его пальцев и с тихим щелчком покатилась по столу, оставляя за собой кляксу черных чернил. Он медленно, очень медленно повернулся всем корпусом. — Какого… — он начал тихо, но уже через секунду его голос сорвался на крик. — КАКОГО ЧЕРТА?! Он отбросил от себя колбу, которая, к счастью, не разбилась, а лишь грохнулась на бок, и в два шага настиг Аль-Хайтама. Его лицо, обычно такое контролируемое, исказила гримаса чистого, нефильтрованного бешенства. Брови сошлись у переносицы в одну резкую, темную линию. — Ты САМ сказал ему, что мы любовники! Это была НАША ложь, наш общий щит! Ты… ты не можешь просто так… — Его рука впилась в бицепс Аль-Хайтама, пальцы сжались с такой силой, что даже сквозь ткань плаща было больно. — В ЭТОМ И ВСЯ ПРОБЛЕМА! — выкрикнул в ответ Аль-Хайтам, наконец глядя ему в глаза. В его изумрудных глазах метались искры стыда, раздражения и собственной растерянности. — Мы солгали ему, а я своим поступком буквально выставил нашу ложь на посмешище! Я сделал всё, чтобы доказать, что мы НЕ вместе! — Он чувствовал себя виноватым, и эта вина была липкой и противной, хотя разум твердил, что он никому ничего не должен, особенно Дотторе. Дотторе замер, его алые глаза, широко раскрытые, смотрели сквозь Аль-Хайтама, будто оценивая масштаб катастрофы. Потом его губы дрогнули. — И тебе… понравилось? — вопрос вырвался на одном дыхании, срывающимся, детским голосом, полным неподдельного, жгучего любопытства и боли. Он сам, кажется, не понял, что озвучил эту мысль вслух. Раньше, всегда, даже после того страшного разрыва, Аль-Хайтам был его. Его точка опоры, его связь с прошлым, его… собственность. Ощущение, что эта хрупкая, токсичная связь вот-вот испарится, обожгло изнутри яростным, паническим пламенем. Аль-Хайтам отвел взгляд. Щеки его горели. — Наверное… — он пробормотал, смущенно поджимая еще влажные, чуть припухшие губы, на которых, как ему показалось, до сих пор мог быть чужой вкус. — У меня… давно не было. С мужчиной. Да и возможности таскать кого-то к себе домой нет… — он махнул рукой, пытаясь найти рациональное объяснение тому, что было чистой эмоцией, сбоем в системе. — Я даже не знаю, что я чувствую. Это было… импульсивно. — Ты мог просто попросить МЕНЯ! — слова Дотторе прозвучали резко, с той самой отчаянной, ребяческой ноткой, которую он обычно так тщательно скрывал. — Я всегда тут. Я всегда был тут! О, Архонты, я ведь никогда бы тебе не отказал. Никогда. — Он звучал жалко, отчаянно, и это зрелище было почти невыносимым — могущественный Второй Предвестник, унижающийся, цепляясь за призрак давно умерших отношений. Аль-Хайтам фыркнул, пытаясь вернуть дистанцию, натянуть на себя маску цинизма. — Не неси бред. Давай-ка посчитаем: сколько раз мы с тобой переспали после того, как я сказал «всё кончено»? — Он выдержал театральную паузу, глядя на Дотторе с ледяной ясностью. — Верно. Ноль. Так с чего ты взял, что я вдруг захочу это сделать? Дотторе отпрянул, как от удара. Его лицо на мгновение стало совершенно пустым, а затем на нем отразилась такая глубокая, старая обида, что Аль-Хайтаму стало не по себе. — «Я никогда не брошу тебя, Зандик», — начал он тихо, произнося свое старое имя с неестественной, горькой нежностью. — «Я хочу состариться с тобой, Зандик». — Голос его дрогнул. — «Я бы никогда тебя не обидел, Зандик». — Каждое слово падало, как камень, в гулкую тишину лаборатории, отдаваясь эхом давних, наивных клятв, данных в солнечной комнате девятнадцатилетними мальчишками, которые верили, что весь мир уместится в четырех стенах их общей библиотеки. — Брось. — с силой выдохнул Аль-Хайтам, но в его голосе уже не было прежней твердости. Он скрестил руки на груди, но этот жест выглядел теперь не защитой, а попыткой удержать что-то внутри. — Мне было девятнадцать. — И мне было девятнадцать. — прошептал Дотторе, и в его шёпоте слышалась бездонная, недетская печаль. — Но я помню каждую свою клятву. Каждую. И до сих пор им верен. До сих пор. Он резко развернулся и прошел мимо Аль-Хайтама, намеренно, с силой ударив его плечом о плечо. Это был не случайный толчок, а четкий, агрессивный акт. Не оглядываясь, он вышел из лаборатории, хлопнув дверью с такой силой, что со стола упала и разбилась пустая колба, звонко рассыпавшись осколками по каменному полу. Аль-Хайтам остался стоять посреди тишины, нарушаемой лишь шипением какого-то забытого прибора. Он смотрел на дверь, за которой скрылся Дотторе, а потом на осколки стекла у своих ног, сверкавшие в тусклом свете. Мысли в голове кружились вихрем, спутанные и противоречивые. Мало того что он, в порыве странной слабости, переспал с генералом махаматра, нарушив хрупкий баланс лжи, так еще и пришел с этим… сюда. И теперь Дотторе, этот вечный, надоедливый, опасный штрих в его жизни, был обижен. По-настоящему. Не наигранно, не в рамках очередной манипуляции, а так, как это бывает, когда задевают что-то настоящее, давно похороненное и притворно забытое. «Полное комбо» — с горькой иронией подумал он, чувствуя, как тяжелый, липкий ком вины и досады окончательно осел где-то в районе желудка. Игра стала еще сложнее, а ставки — еще выше.