Сожженная кинопленка

***

В звенящей тишине слышалось лишь монотонное тиканье часов, до ужаса противное и сводящее с ума. Стоящая напротив кровать чуть просела от времени, ее деревянное изголовье облезло и выцвело под солнечным светом. Было чисто, вся одежда аккуратно висела в платяном шкафу в уголке комнаты, а на столе лежали стопки нотных листов, пианино, старое потрепанное, занимало место у стены, создавая узкий проход к окну, что скрывалось за пожелтевшими от табачного дыма занавесками. Пара бутылок крепкого алкоголя прятались возле подножья инструмента, дожидаясь своего часа. Так выглядел мир Аластора, его дом и крепость, и лишь здесь он мог позволить себе быть настоящим. Как и любой в нынешнее время, он — лишь пылинка в крупной и строгой иерархической системе. Если ты не часть стандарта и не соответствуешь многочисленным запросам общества — ты вне него, животное, а не человек, живущее по собственным правилам и недостойное к спокойному сосуществованию в социуме. Особенно тема оторванности и ничтожности собственного «я» касалась цветных людей. Недостаточно быть мастером, не хватит никаких талантов, если твой предок раб, значит и ты ровно такой же, слуга, достойный лишь грязной и дешевой работы. Смешанное происхождение чуть исправляло ситуацию, давало больше мобильности в выборе своей судьбы, но сильно лучше от того не становилось. Креолы — преимущественно смесь «белых завоевателей» французов и привезенных из Африки женщин, те, кто оставался по середине между «черными» и «белыми». По крайней мере, оставаться в этой условной середине было возможно раньше, а сейчас, с появлением закона Джима Кроу, приходилось изворачиваться по-новому. Из свободного человека Аластор в мгновение обратился в того, кто вынужден пользоваться отдельными входами и транспортом, в того, кто ныне не может так просто посетить любимое заведение, и как бы он не пытался «сойти за своего», от злых языков не сбежать. Светлая кожа не помощь, может даже проклятье, исключающее и из чернокожего общества. Под гнетом целого мира, даже самый крепкий стебель неминуемо начнет прогибаться, даже если внутри него стальные пластины и титановые стержни. Отчаяние, страх и гнев не могли дать достаточно сил чтобы победить жестокую систему, это оставляло совсем небольшой выбор — подчиниться, приравняв себя к угнетаемым и приняв новую жалкую реальность, сопротивляться, кинув вызов и, вероятнее всего, в итоге погибнуть в голоде и нищете, или попытаться влиться в общество тех, кто, как казалось им самим, имеет больше прав на полноценную жизнь. Недостаточно изворотливости и хитрости, коих было у мужчины в достатке, исключительного таланта и ума, главным инструментом служили сами люди, их слабости и желания. Если знать кому и что предложить, если верно составить сделку, никакое происхождение не имело значение. На фортепиано Дюран играл с самого детства. Звук клавиш заглушал крики и ругань родителей, вновь устраивающих скандал за тонкой картонной стенкой. Сначала музыка была беспокойной, прерывалась под дрожащими ладонями ребенка и продолжалась, стоило услышать новый женский вопль. Постепенно, год за годом, мелодия становилась ровнее и безразличнее, пальцы ловко скользили по пожелтевшим лаковым плиточкам, приглушая каждодневный ужас. Мог ли ребенок защитить свою мать от своего же отца? Приказ матери, с самого юношества, звучал одинаково. «Мы пока поговорим, а ты сыграй нам что-нибудь. Только погромче, чтобы нам было слышно в соседней комнате. И ни в коем случае не заходи». Когда музыка замолкала — крики и глухие удары становились громче, стоило же продолжить, как те растворялись подобно уличному гулу, заменяя фоновый шум. Жестокий и случайный способ обучения принес свои плоды, научив Аластора понимать звуки и их звучание, и вскоре он начал записывать свои собственные произведения, сложные и насыщенные теми бесконечными чувствами, что он скрывал внутри себя, и отчаянием, избыток которого он уже не был способен удержать. Матери однажды не стало, как и отца, скоро ушедшего следом. Никому не было дела до бедного сироты и это вынуждало действовать его самостоятельно. Четырнадцатилетний парень только что потерявший семью и дом, оказался на пороге недавно открывшегося джазового клуба, скрытого в переулках между улицами французского квартала. Мокрый от проливного дождя и прижимающий к груди кипу нотных записей, музыкант оказался в самом сияющем, как тогда ему чудилось, месте города, полном чернокожих дам и мужчин, радушно предложивших ему горячего чая и полотенце. Владелец заведения же пошел к делу чуть кардинальней. «Дай человеку рыбу, и он будет сыт один день. Дай удочку — будет сыт всю жизнь». Разовое решение проблемы не решило бы ее, но и безвозмездной помощи предоставлять никто не собирался. — Что за ноты в твоих руках? Ты можешь сыграть по ним? — Спросил мужчина, деликатно указывая на бумаги в руках подростка. — Я сам их написал. Мне нужна работа, потому, если позволите, я хочу сыграть. Мужчине ничего не остается кроме как кивнуть и обернуться к сцене, где уже ожидал инструмент. Черный блестящий рояль, совсем новый и целый, стоял по центру подиума словно совсем нетронутый с момента, как его привезли. Аластор, отставив кружку с чаем, поторопился подняться и занять место за клавишами, и, выждав небольшую паузу, начинает играть. Как бы ни хотелось выплеснуть всю боль и страх, кричать и плакать в тон каждому новому аккорду, клуб не был местом для печалей. Здесь люди искали утешений и отвлечений от тяжелой жизни, ничем не лучшей, чем была у Дюрана, желали танцевать и выпивать, смеяться и болтать. Если хочешь остаться — соответствуй запросам, потому музыка, зазвучавшая громко и резко, была чрезвычайно бодрой. Зал заполнился топотом танца и смехом, добрым и жизнерадостным, звуком падающих на паркет сцены монет и шелестом купюр. Так Аластор и нашел свое место, среди вечного веселья, на фоне которого обычная его жизнь казалась унылой и убогой. Так проходили года. За все время Аластор подпустил к себе лишь одного человека, соизволив назвать его приятелем. Тот самый владелец клуба, Хаск Пейниер, бывший саксофонист из Нью-Йорка, бросивший музыку ради азартных игр. Что-то сломало его однажды, оставив вместо перспективного и талантливого джентльмена лишь его зависимые от алкоголя осколки. Сродни наставнику, мужчина направлял юного Аластора в правильном направлении и не позволял оступиться, каждый раз неминуемо приводя себя как плохой пример неверных решений и растраченного потенциала. — Твой талант, Аластор, неотъемлемая часть тебя, но никогда не ты весь. Музыка заглушает боль, но не избавляет от нее, и когда ты привыкнешь к ее эффекту, ты начнешь искать утешения в других вещах. Тебе пора двигаться дальше, открывать новое и делать больше. Ты способный и достаточно сильный чтобы добиться вершин, главное не оступиться, когда сделать это будет сложнее всего. Двое стояли у входа в клуб облокотившись о кирпичную стену и покуривая табак. Сегодня вновь приходила Мимзи, общалась с Хаском о чем-то и поглядывала на музыканта, не многозначительно улыбаясь тому и подмигивая. — Ты говоришь это из-за той женщины? И что же она предложила за меня? — Удивительно спокойно спросил Аластор, уже догадываясь что будет дальше. Это не было предательством, скорее, послужило новой ступенью в новообретенном плане. Теперь, будучи зрелым, прятаться за спиной старшего товарища было бы унизительно. — Нет, я говорю это из-за тебя. Каждый большой путь начитается именно так, с приглашений. Это большая удача, так быстро попасть под крыло такой влиятельной персоны, и как я мог оказать ей в том, что сделает тебе однажды лучше. Твоя новая публика будет в корне отличаться от той, к которой ты привык здесь, главное держаться с достоинством и тебя примут. Может, еще пара лет и я увижу брошюры с тобой в Гарлеме, кто знает… Что касаемо ее предложения, Мадам Хайд обещала закрыть долги клуба и удачно пристроить тебя в своем заведении, а также помочь с жильем и прочим необходимым. Я, к сожалению, не смогу дать тебе того, что может она, потому, это действительно лучшее решение. Аластору остается лишь понимающе кивнуть и выкинуть догоревший бычок под ноги, торопливо притоптав его ногой. Разговор казался не самым приятным. — Наверное, это действительно правильное решение. Но, знаешь, Хаск, мне казалось, подобные вопросы должен решать я сам. Ты продал меня белой женщине за вполне реальные суммы, и какой бы хорошей она не была, я не смогу уйти, если что-то пойдет не так, из-за долга перед тобой. Считаешь ли ты это достойным и правильным поступком? — Если что-то пойдет не так и ты захочешь вернуться — ты всегда желанный гость и мой друг, если позволишь назвать себя таковым. Как бы ни был велик долг, если на кону будет стоять твоя жизнь — я выберу тебя. — Раз так, ты будешь первым кому я сообщу о проблемах. С тех пор, поговорить так и не удавалось, хотя и свободного времени у Аластора меньше не стало. Его дни проходили однообразно, начинались поздним утром, продолжались неторопливым завтраком в «прикуску» табачным дымом и неторопливо тянулись за алкоголем и инструментом, если на вечер не оставалось планов. Будь работа, мужчина предпочитал отправляться на дело трезвым, выбирал костюм и прогуливался до клуба, представляя собою человека совершенно отличного от того, что оставался дома. Его улыбка казалась слишком непринужденной, а взгляд уверенным, говорил Аластор тоже лишь то, что от него хотели услышать, даже если после придется выплюнуть подступившую желчь. Его образ не соответствовал его реальному, он был гением, вынужденным скрываться чтобы сохранить свою жизнь и хоть малую долю стабильности. И, как казалось Дювалю, и во всем мире не найдется человека, кому он смог бы показать то, что скрывается за его выверенным фасадом. Ровно, как и Винсент, он был ужасно одинок. Мимзи оказалась человеком прогрессивных взглядов, хотя со стороны так и не скажешь. Ей было все-равно кем пользоваться, а методы слабо отличались от человека к человеку. Для нее Аластор не стал слугой или другом, он проект, который она снизошла реализовать и вдохнуть больший бюджет. Каждый публичный вечер в ресторане неминуемо заканчивался бесконечной рекламой ее невероятного пианиста, так приятно улыбающегося толпе со сцены, а та, сначала возмущенная и недоумевающая, смотрела снизу на креола, пока время и талант не сделали свое и не обратили «цветного выскочку» в «очаровательного мальчишку», и совершенно не важно сколько было ему лет, даже в комплиментах неминуемо проскальзывало пренебрежение. И даже так, предложения на частные выступления редко, но поступали, а выручка с них уходила напополам. Денег стало больше, как и постоянного стресса, веселые попойки в джазовом клубе обратились в светские лицемерные вечера, где вместо крепкого виски подавали в лучшем случае лишь вино и шампанское. К утру каждого такого мероприятия Аластор выходил во двор и садился на скамейку у вытянувшегося кипарисового дерева. Мимзи, как заканчивала свои дела, присоединялась и неторопливо болтала ногами, когда не доставала ими до земли. Каждый их недолгий разговор утром заканчивался неловким прощанием и непониманием женщины. Музыкант не стеснялся отказывать ей, отвечал неохотно и совершенно не велся на ее привычные приемы, и при всем этом, назвать его отношение неприятным и чуждым она не могла. Между ними двумя, привычные отношения перевернулись, заставляя теперь владелицу заведения следовать чужим прихотям, хоть и скромным. Внезапное желание найти новую дневную работу сначала удивило, но совсем скоро было принято, а там уже недалеко и Вокс-Палас, двери в который, как казалось прежде, всегда были закрыты. Цветные постеры кинофильмов казались книжными обложками, а громкая запись за дверью зала немного напугала далекого от индустрии Аластора. Длинные светлые коридоры внутренних помещений комплекса более походили на офисы, а торопящиеся сотрудники разных отделов дополняли атмосферу деловой стороны развлекательной индустрии города. Кабинет Винсента находился на последнем этаже и от остальных кабинетов отличался только табличкой и стоящей рядом скамьей для ожидания. Здесь и предстояло дождаться конца показа, столько, сколько было достаточно чтобы ненадолго задремать и потерять счет времени. Когда со стороны лестницы послышались тяжелые шаги, глаза открылись сами собой, мигом теряя прежнюю сонливость перед подошедшим мужчиной и придавая достойный вид. Винсент выглядел совершенно не как человек бизнеса и привычных буржуазных взглядов, походил на простых работяг с порта, перепачканный пылью, копотью и маслом, без костюма, скромный и приветливый. Его рассказ воодушевлял, а предложение казалось интересным и продуктивным. Понятно почему этот человек добился такого впечатляющего успеха и признания. Но настойчивое убеждение в чужом притворстве не оставляла Дюрана, он встречал любезность осторожно и искал подвох, вслушивался в слова, надеясь уловить то самое «но», в котором и заключается вся проблематичность сделки. Этого «но» не было. Ничего в Винсенте не выдавало в нем хоть кого-то, кроме энтузиаста и фаната своего странного дела. Даже его вежливое предложение перед прощанием оказалось лишь жестом доброй воли, а планы на следующий день попыткой начать знакомство с того, что могло бы стать интересным и захватывающим началом. В этой приторной искренности было что-то подозрительное, но что именно Аластор не понимал и велся, любезничая в ответ. Большего и не нужно, если их совместная работа займет время и даст не только денег, но и знаний, этот договор особенно выгоден, на том и было решено.

***

На следующий день, как и было велено, музыкант явился в кинотеатр, где его уже ожидали. Винсент, закинув ногу на ногу и разложив перед собой газету, читал ту сидя в холле, попутно попивая свой утренний кофе. На этот раз мужчина выглядел куда более соответствующе своему высокому статусу, начиная гладко уложенными волосами, сквозь смольную черноту которых пробивалась пара светлых прядей, продолжая дорогим серым костюмом, крайне удачно сидевшим по телу, и заканчивая начищенными туфлями, что под солнечным светом из окна приятно поблескивали в ответ. Заметив гостя, Мистер Уитман поторопился подняться с места и отряхнуться, стоило подойти ближе, как тот протягивает руку, и, чуть улыбнувшись, другой указывает в сторону главного коридора. — Доброго утра, Аластор. Давайте не будем задерживаться, до первого показа сегодня осталось чуть более полутора часов, а показать я планировал Вам много. Гость лишь мягко кивает, принимая рукопожатие, и следует чуть позади, на этот раз уделяя больше внимания местным интерьерам. Главный холл заведения походил на небольшую зону отдыха, совмещенную с гардеробом, преодолев пару ступеней, открывался проход к служебным помещениям и кассам, после которых, миновав бесчисленное количество технических дверей и постеров к кинофильмам, коридор расходился в разные стороны. По левую, как было сказано Винсентом, находился зал для показов, его они посетят позже, по правую же сторону расположился подъем наверх и пара небольших банкетных и выставочных помещений, смотреть в них было нечего, все экспозиции были сняты на время ремонта. Второй этаж представлял из себя часть офисов как самого комплекса, так и сданных в аренду частным юристам и бизнесменам, здесь находилась и музыкальная комната, предназначенная для подготовки к особенным показам, а также проход в аппаратную, что находилась прямиком над кинозалом, туда-то первым делом Винсент и направился. — Аппаратная — сердце комплекса. Доступ сюда закрыт абсолютно всем, кроме меня и тех, кого я приглашаю сам. — Звеня ключами, мужчина отворил тяжелую металлическую дверь и прошел вперед, нащупал на стене включатель и осветил маленькую темную комнату желтоватым свечением. Первое, что привлекло внимание Аластора, помимо бесчисленной техники, занимавшей практически всё свободное место, был огнетушитель, на самом видном месте, и скопившаяся на потолке копоть, собою закрывающая белую асбестовую поверхность, вентиляция явно уже не справлялась с количеством нагрузки от горящих элементов проекторов. Говоря о них, кинопроекторы были ужасно громоздкими, в отличие от потолка, оба аппарата были тщательно очищены и дожидались новой работы. Стен не было видно, каждая была плотно заставлена оборудованием, зацепиться за переключатели которых было особенно страшно. Страшно представить сколько стоило все здесь находящееся, а еще страшнее было то, как приходилось работать в таких условиях. Просто стоя, двое мужчин касались друг друга плечами и ощущали, как с каждым дыханием комната неминуемо становится душной, а когда горят проекторы… когда шумит техника и есть каждосекундный шанс загореться, даже одному здесь должно быть невыносимо тесно и жарко. — И как Вы только работаете в таких условиях… — Чуть наклонившись, чтобы не задеть потолок, произносит Дюран и проходит к проекторам, аккуратно проводит по тем рукой, желая тактильно запомнить ощущения. — Учитывая, что у Вас по три показа в день, не проще ли было бы нанять пару сотрудников и не мучиться? Хотя, Вам, вероятно, нравится и эта часть кинопроизводства… — Когда Вы влюблены, такие небольшие недостатки не служат причиной чтобы бросать. Так и с работой. Возможно, периодически я испытываю дискомфорт от условий, но ко всему постепенно привыкаешь. И уж тем более доверять кому-то другому свое дело и технику, на которой держится весь Вокс-Палас, крайне неразумно и рискованно. — Могу понять, о чем Вы. Знаете, каждый раз проходя мимо Вашего заведения или видя Вас на вечерах мадам Хайд, я бы никогда не подумал, что Вы самолично занимаетесь столь тяжелой работой. Выглядите совершенно как человек других интересов. Винсент, услышав это, неминуемо заливается смехом и присаживается в свое рабочее кресло. Не удивительно, абсолютно, что он, человек «светского общества» предпочитает копошиться в пленках, лампах и шестеренках, попутно бегая за городом не с ружьем, как это делали его коллеги-охотники, а с самодельным диктофоном. Но чего уж остается, креол явно не тот, перед кем имеет смысл строить серьезную гримасу, тем более, когда между ними шла речь о совместном деле, напрямую связанным с темой их разговора. — Аластор, вы не будете против перейти на «ты»? Иначе чувствую некоторую неловкость от излишней формальности… — Получив в ответ кивок, Уитман продолжает. — Я придерживаюсь мнения, что большинство людей на подобных мероприятиях, о коих ты говоришь, абсолютно ничего из себя не представляют, оторвано от их капиталов и бизнесов. Да и, буду честен, большинство присутствующих чаще всего не заработали ни копейки за свою жизнь, дожимают сбережения своей родни или просто сидят на красивых должностях, пока все делается вместо них. Конечно есть исключения, но вряд ли они встретятся тебе в ресторане Мимзи. Мой бизнес — результат моей работы и стратегии, хотя и некоторой удачи исключать не буду. Как помню, свой первый проектор я купил у обанкротившегося театра, после сменил его на более лучший и пришел к тому, что имею сейчас… Путь определяет значение людей и придает индивидуальности. Даже если ты вынужден подчиниться системе и стандарту, ты найдешь возможность проявить себя. Люди однообразны и редко понимают тех, кто отличается от них, и раз ты посчитал меня «человеком других интересов», я отлично справился. — Чем человек приземлённее, тем больше в нем человечного. В мире жестоких предрассудков тяжело выйти за установленные рамки, но даже попытки считаются достижением. Ты интересный человек, Винсент, и чем больше ты говоришь, тем больше мне хочется узнать. — И я с удовольствием расскажу, если буду по-настоящему услышан. А пока, если мы хотим успеть к показу, предлагаю продолжить экскурсию. Если сердцем кинотеатра была кинобудка со всем необходимым для проигрывания, мозгом служил склад записей, а душой мастерская. В последнюю и лежал путь, миновав перед этим все прочие малозначительные помещения. Здесь, в светлом и просторном офисе, хранилась уникальная коллекция звуков и фрагменты личного кино-детища бизнесмена. Но сейчас пленки интересовали его не так, как бесчисленное количество проволочных катушек, каждая из которых, при воспроизведении на его аппарате, имела собственный звук. Осторожно достав одну из катушек, Винсент цепляет ту рекордер и запускает, спустя пару секунд тишины, слышится приглушенный звук кошачьего мяуканья. Отмотав немного, мяуканье сменяется новой записью, мягкий звон колокольчика раздается по комнате, внезапно чисты и без характерного потрескивания. — Это моя гордость. Я записал, как мне кажется, практически все, что можно услышать в Орлеане и его пригороде. Для этого я использовал новую технологию, по которой звук значительно чище чем на грампластинках, и таким же методом мы запишем твою игру. А пока, что бы ты хотел услышать? Аластор ненадолго задумался, попутно проходя к столу и присаживаясь в стоящее рядом кресло, было сложно назвать что-то конкретное, но все же нашлось. Нечто, что ранее мужчине не приходилось слышать, хотя и чем-то особенным назвать это было сложно. — Стук колес поезда, как в долгой поездке, если найдется. Мне никогда не приходилось путешествовать, потому, было бы интересно… — Ни слова больше! Да, у меня есть запись, и кое-что еще к ней. — Мужчина начал торопливо копошиться по полкам, выискивая конкретную катушку, и вскоре нашел, чуть запылившуюся, видно, что лежала дольше тех, что находились с краю. Намотав проволоку на аппарат, тянется к еще одному ящику, откуда, на этот раз, достает еще какое-то приспособление. Дугообразный аппарат с мягкими массивными подушечками на концах и длинным проводом, подключаемым к проигрывателю. Винсент тянет те к гостю и осторожно одевает тому на голову, закрывая уши. Внешний звук заглушился, оставив чуть неприятную тишину. — Закрой глаза, Аластор, — Уитман указывает на свои веки, подсказывая что делать, если его не слышно вовсе. Музыкант подчиняется. Откидывается на спинку кресла и прикрывает глаза, попутно придерживая наушники. Немного погодя, тишина медленно сменилась характерным для поездов стуком колес, приятным шумом выходящего газа и отдаленными сигналами. Казалось, подул легкий соленый ветерок, а через закрытые веки пробивался яркий солнечный свет. Обычно, на поездах ездили именно на курорты, всегда в замечательную погоду и так легко и приятно, как это ощущалось сейчас. За окном виднелся горизонт, плавно переходящий из воды в голубое небо, корабли парили по воздуху, а воздух проникал через приоткрытую форточку в купе. Иллюзия желаемого убаюкивала и ласкала, до тех пор, пока также медленно, как и появился, звук не утих, оставляя Аластора вновь в чуть давящей тишине наушников. Но и они были скоро сняты и оставлены чуть в стороне. Воодушевления у Аластора было не меньше, чем у Винсента, они смотрели друг на друга, едва знакомые, глазами полными предвкушения. Музыкант, впечатленный невероятными для себя открытиями, прочувствовавший их в полной мере, желал опробовать что-нибудь еще, начал искренне верить, что его игра и голос сохранятся таким же образом, первозданно чисто и объёмно. Винсент же обо всех этих невероятных свойствах звука знал давно, но, глядя на блеск под чужими ресницами, он наконец-то понял, что нашел того, для кого его мечта станет такой же блистательной и важной, смог поделиться чем-то важным и быть принятым, казалось бы, личностью совершенно от него далекой. — Это невероятно… На несколько мгновений я ощутил себя в вагоне поезда, где-то крайне далеко, где ранее не бывал… Истинное волшебство… — Это не волшебство, Аластор, это будущее! Полное открытий и впечатлений, которые мы можем сохранить и оставить после себя. И для себя в том числе. Жизнь идет и свойственно меняется, а запись, как я говорил прежде, сохранит важные моменты и слова не только в памяти, но и на проволоке. Может включить тебе что-нибудь еще? В целом, мы пришли в главное место что я хотел показать, потому, можем задержаться еще. — Что-нибудь одно, чтобы осталось на потом. К тому же, мне бы крайне хотелось показать и свои навыки. — Как пожелаешь. Что касаемо тебя и твоей игры, предлагаю заняться этим после показа. Чем больше впечатлений, тем более интересным выйдет музыка. Дюран был вынужден согласиться, хотя его все более чем устраивало. Мужчина чувствовал себя ребенком, посещающим аттракционы, прислонял к ушам динамики наушников, прислушивался, и, словно играя, пытался угадать что это было. То звериный рёв, то шум улиц, то буйный топот скачущих лошадей, то пение, отскакивающее от фантомных стен, говор на разных языках и разными акцентами, шуршание листвы и журчание воды… все это бесконечное разнообразие не покидая кресла. — В завершение, лишь намекну, что часть звуков, что я включил, из напоминающих животных, имеют вовсе другое происхождение. Это тоже особенное искусство подражания, и раз музыкант не услышал разницы, я определенно могу гордиться собой. — Неужели? Тогда я хочу знать, что именно было ненастоящим и как получился такой эффект. Наушники и катушки были убраны на места, а разговор продолжился и по пути. Сложив руки за спиной, Аластор прислушивался к очередному бесконечному рассказу о кино. — Не все звучания подходят для кино, потому, сочетая множество разных, даже совершенно простых, вроде стуков и голосов, и при специальной обработке, можно получить абсолютно уникальные записи. Обычно подобным занимаются саунд-дизайнеры, как раз на основе библиотек звуков, вроде моей. Замедляя, ускоряя, или воспроизводя наоборот, комбинируя между собой и выискивая простые решения для сложных задач, выходит добиться желаемого. Пока, к сожалению, крайне мало профессионалов в этой сфере, оно и не удивительно, учитывая, что звук в кино появился не так давно. — Ты никогда не думал устроиться в киностудию? Где-нибудь в Голливуде? Я, как видишь, не особо близок к теме, но твоих навыков и энтузиазма точно хватит для карьеры. — Я все еще человек, связанный обязанностями и статусом. Не всем мечтам суждено сбыться, особенно если от тебя ожидают совершенно иного. Этот кинотеатр — мой собственный вакуум, позволяющий хоть ненадолго изолироваться от навязанных ярлыков, и пока он у меня есть, я вполне удовлетворен своей жизнью. Я могу спросить о том же, почему ты, настолько талантливый музыкант, все еще не выступаешь на столичных сценах? — В отличие от тебя, мой статус изначально крайне низок, чтобы так рисковать без гарантий. Здесь я добился хоть какого-то места в обществе, а что будет в условном Вашингтоне… Но знаешь, даже так, перебирая худшие варианты, я все еще задумываюсь о переезде в Нью-Йорк. Пока неподходящее время. В остальном, я более чем понял. Нет смысла менять что-либо, пока нет препятствий. Твой кинотеатр — мое фортепиано, такие же крепости, позволяющие скрыться от посторонних и проявить себя. — Причин всегда будет достаточно, за это нельзя осуждать, особенно в наше беспокойное время. Но всегда можно попытаться найти решение, если это потребуется. Возможно, мне не стать звуковиком, не сыграть роль в голливудском фильме и не получить Оскар, но мой маленький фильм восполнит всё утраченное сполна. Может сейчас он будет иметь значение только для меня, но однажды после… найдет своего зрителя. Остановившись у зрительного зала, Аластор в последний раз согласно кивает, и, пообещав увидеться после, проходит внутрь, занимая свободное место. Приятный чёрно-белый мюзикл быстро сменял сцены и актеров, казался живым и немного забавным, не лишенным драмы, слез и понятной развязки. Звуковая дорожка идеально синхронизировалась с картинкой, а переключение между кинопленками было и вовсе незаметным. Каждая мелочь выдавала профессионала своего дела даже неопытному зрителю, оставляя лучшее впечатление. День был крайне насыщенным, а подходил лишь к середине. И было точно понятно, что вторая его половина будет принадлежать Аластору и его попыткам впечатлить ровно так, как это сделал Винсент.