Kang Seon-Yoon. 0.2

Накрытый стол для незваного гостя

Звонок отца Пак Джи Хёка пришёл, как всегда, в самый неподходящий момент. Точнее, в идеальный — с точки зрения отца, который считал, что сыну пора прекратить «комедию бедности». — Джи Хёк. Хватит буйствовать. Мать волнуется. Есть выгодное предложение — войти в совет директоров нового спортивного клуба. Чистая формальность, но имя нужно. Завтра встреча. Приезжай. Твой номер в отеле уже забронирован. Голос в трубке не предлагал. Он констатировал. Так было всегда. Мир отца Джи Хёка был миром решений, а не обсуждений. Раньше Джи Хёк либо молча соглашался, либо так же молча игнорировал, оставаясь в своём вызове. Но сейчас в его голове возникла другая картинка. Не блестящий отель и не совет директоров. А образ взъерошенного, злого кота в продырявленном спортивном костюме, который сегодня может остаться голодным. Кота, которому он тайно вернул работу, но который, наверняка, сейчас злится и ненавидит весь мир. И его в том числе.

Нет, —

сказал Джи Хёк в трубку. Чётко. Тихо.

На том конце провода повисло недоумённое молчание. —Что?

Не хочу. Не поеду. —

Он не стал объяснять про общежитие, про подвал, про драку. Про то, что в его строго упорядоченный бунт ворвался хаотичный, огненный комок, который стал самой интересной загадкой в его жизни.

— Ты понимаешь, что отказываешься от…

Понимаю,

— перебил Джи Хёк, что было неслыханной дерзостью.

Всё. У меня дела. —

Он положил трубку, ощущая странную лёгкость. Он только что сказал «нет» самому влиятельному человеку в своей жизни. Ради чего? Ради возможности остаться здесь. В этом «дерьмовом общежитии». Рядом. И тут его осенило. Идея, простая и гениальная. Он не может дать деньги. Но он может… разделить трапезу. Как равный. Накрыть стол. Не подачку, а жест. Ритуал. Он отправился в ближайший более-менее приличный магазин. Действовал по списку, но список был новый, составленный по смутным наблюдениям: газировка та самая (красная банка), пельмени манду (те, что Гю иногда покупал в упаковке), острый соус, кимчи поккаду (хрустящее, он такое любит), две порции. Он даже купил бумажные салфетки, а не взял грубые полотняные. Вечером он превратил общий кухонный стол в подобие праздничного. Скромно, но с невероятным для него старанием. Две тарелки, два набора палочек, банки с напитком. Всё симметрично. Всё правильно. Он сидел и ждал, сохраняя своё каменное спокойствие снаружи, пока внутри всё лихорадочно трепетало. «Он придёт. Увидит. Сядет. Может, не будет кричать. Но пусть даже будет кричать... Хочу чтобы он хотя бы поел.». Но Вселенная, как всегда, подкинула свой сюжет. Гю вернулся не просто злой. Он вернулся пьяный. Горе-работу тётя Ким ему вернула со словами «сынок вернул долг, прости старуху», но это не принесло радости. Это принесло унизительное чувство зависимости от чьего-то неведомого подаяния. И он залил это чувство самым дешёвым соджу. Шатаясь, он вошёл на кухню, и его взгляд, затуманенный алкоголем и обидой, упал на накрытый стол и на сидящего за ним Джи Хёка. — О… — протянул Гю, его речь заплеталась, но глаза метали искры. — Что это? Приём у короля дерьмового холма? Ты чего устроил, собака сутулая? Ждёшь свою принцессу? Джи Хёк встал. Внутри всё сжалось. План рушился. Но он видел, как тот шатается, как ему плохо. Инстинкт заботы пересилил расчёт.

Ты пьян, —

констатировал он, делая шаг навстречу.

Садись. Поешь. —

Он осторожно, стараясь не напугать, протянул руку, чтобы мягко взять Гю за локоть и подвести к столу. Это была ошибка. Прикосновение, даже такое осторожное, стало искрой в бочке с порохом. Гю вздрогнул, словно его обожгли. —Не трогай меня! Извращенец хренов... — он дико дёрнулся, вырывая руку. — Ты чё, командовать мной вздумал?! Я тебе что, игрушка?! В приступе ярости он с силой толкнул Хёка в грудь. Хёк даже не пошатнулся. Он принял удар, как дерево принимает ветер. Но внутри что-то болезненно сжалось. «Напугал. Опять. Я глупец». Он медленно опустил руки по швам, демонстративно показывая, что больше не тронет.

Я не командаю. Просто… еда есть. Для тебя тоже. —

Его голос прозвучал тише обычного, почти… сдавленно.

— Мне твоей еды не надо! Пошёл вон! — заорал Гю, его взгляд упал на аккуратно накрытый стол. Этот порядок, эта забота, эта немой укор его собственной непутевой жизни — всё это вызвало в нём дикое, разрушительное желание. Он рванулся вперёд, занёс руку, чтобы смахнуть на пол всё это «великолепие». Но Джи Хёк был быстрее. Он не стал хватать Гю. Он просто сделал один шаг и встал между ним и столом, живым, непробиваемым щитом. И тогда, вместо того чтобы силой удерживать, он… просто повернулся и указал рукой на стол. На те самые пельмени манду, на банку красной газировки, на хрустящее кимчи.

Твоё, —

сказал он, глядя прямо в пьяные, полные ненависти глаза Гю.

Любимое. Купил. —

Он не просил. Не умолял. Он просто показал. Как факт. Я видел, что ты любишь. Я запомнил. Я принёс. Гю замер с занесённой для разгрома рукой. Его взгляд, скользнув по лицу Хёка, перешёл на стол. На те самые пельмени, которые он мог позволить себе раз в неделю. На ту самую газировку. В пьяном тумане сознания с трудом, но пробилась мысль: «Он… купил. Для меня? Зачем? Что ему нужно? Бля он же не из этих...?» Ярость не ушла. Но она смешалась с оглушительным, пьяным недоумением. Рука медленно опустилась. Он смотрел то на еду, то на это каменное, непрочитаемое лицо, в котором сейчас, если очень сильно присмотреться, в глазах, возможно, было не упрямство, а… ожидание? Надежда? — Ты… — Гю начал и запнулся, пытаясь собрать расползающиеся мысли. — Ты совсем ебанутый, да? — Но в его голосе уже не было прежней разрушительной силы. Была усталость, замешательство и та самая горькая обида на весь мир, которую так хотелось залить чем-то тёплым. Джи Хёк ничего не ответил. Просто стоял. Этот немой вызов, это абсолютное спокойствие перед его бурей, стало последней каплей. Внутри Гю что-то оборвалось — тонкая нить, сдерживавшая чистую, неконтролируемую ярость. Алкоголь, унижение, эта странная, дурацкая забота, от которой некуда было деться — всё слилось в один белый шум. — Да пошёл ты! Пошёл нахуй! Я тебя не просил, собака ты сутулая! — Гю заорал, и голос его сорвался на визг. Он больше не думал. Он действовал. Его рука, уже не целясь, рванулась к столу. Он схватил первую попавшуюся вещь — банку с недопитой газировкой — и швырнул её в Хёка изо всех сил. Хёк даже не пригнулся. Банка со звоном ударилась ему в плечо, облив рукав липкой сладостью, и с грохотом покатилась по полу. — Ну что, Собака сутулая?! Доволен?! Хочешь ещё?! На! — Гю схватил тарелку с его же собственными, только что съеденными пельменями. Остатки соуса и теста полетели в Хёка, разбиваясь о его грудь и падая на пол осколками. Хёк стоял. Не моргнул. Не отряхнулся. Он просто смотрел. Но его взгляд… Это был не взгляд жертвы или того, кого оскорбляют. Это был взгляд человека, который видит что-то настолько потрясающее, что забывает дышать. Каждая истеричная линия на лице Гю, каждый взмах его руки, каждая похабная оскорбительная фраза — всё это не вызывало в Хёке ни злости, ни обиды. Внутри него росло что-то тёплое, пугающее и всепоглощающее. «Он сжигает себя изнутри. Как факел. Так красиво», — пронеслось в голове, пока очередной предмет (палочки) пролетал мимо его уха. «Такой живой. Настоящий. Никто никогда не был таким… настоящим передо мной. Так люблю когда он злиться... Хочу погладить его.». Мысль о том, что это ненормально — получать удовольствие от этой сцены, — где-то мелькнула и тут же утонула в волне нового, острого чувства. Он не хотел, чтобы это прекращалось. Он хотел смотреть. Вечно. — Молчишь, тварь?! Безмозглая куча мышц! Ты думаешь, твоя еда что-то решает?! Ты думаешь, я буду тебе должен, как все эти ничтожества вокруг?! — Гю, запыхавшись, схватил уже свою, пустую тарелку. Он замахнулся, но сил уже не хватало. Тарелка выскользнула из пальцев и разбилась у его же собственных ног. Он почти упал, схватившись за край стола. И тут он увидел его лицо. Видел его взгляд. Всё это время Хёк не сводил с него глаз. И в этих тёмных, обычно пустых глазах сейчас горел такой странный, мягкий, почти нежный огонь. Как будто он смотрит не на дикого зверя, крушащего его ужин, а на… на что-то драгоценное. На редкое явление. Этот взгляд обжёг Гю сильнее любого удара. Он почувствовал себя не просто униженным, а обнажённым. Как будто этот идиот видел не его злость, а ту самую боль, из которой эта злость рвалась наружу. — Чё ты уставился, уебан?! — выкрикнул Гю, но в его голосе уже была не сила, а хриплая беспомощность. — Чё ты смотришь?! Отвернись блять! Хёк не отвернулся. Он медленно, очень осторожно, сделал шаг вперёд, переступая через осколки и лужицу газировки. Он остановился в полуметре, всё так же не касаясь Гю.

Устал, —

просто сказал он. И в его голосе не было ни упрёка, ни насмешки. Была констатация, полная какого-то невыносимого понимания.

«Я вижу, что ты устал. Я вижу твою боль. Я здесь».

Эти два слова, сказанные тем низким, спокойным тоном, сломали что-то в Гю окончательно. Вся ярость, всё напряжение вышли наружу, оставив после себя пустоту и дрожь в коленях. Он бессильно опустился на стул, уставившись в грязный, залитый соусом пол. Дыхание вырывалось прерывистыми, тяжёлыми рывками. Наступила тишина. Только тяжёлое дыхание Гю и тиканье часов на кухне. Джи Хёк стоял и смотрел на согнувшуюся спину, на дрожащие плечи. Влюблённость, дикая и иррациональная, заполнила его целиком. Он не хотел его успокаивать. Не хотел, чтобы он переставал быть таким — ярким, неистовым, сломанным и прекрасным. Он хотел просто быть рядом. Быть тем, кто видит его настоящего, даже если «настоящий» — это ураган, крушащий всё на своём пути. Медленно, не сводя с него глаз, Хёк наклонился. Он начал убирать. Не потому что ему было жаль посуду или еду. А потому что это был единственный способ что-то сделать. Он подобрал осколки, собрал раскиданные палочки, вытер пол тряпкой. Всё делал молча, методично, создавая вокруг разрушенного Гю островок постепенно возвращающегося порядка. Когда он закончил и выпрямился, Гю всё ещё сидел, уткнувшись лбом в ладони. Хёк посмотрел на него ещё мгновение. Затем медленно подошёл к Гю, поднял и понёс в его комнату, 309. Гю был пьяным и после истерики, помяк и позволил нести себя. Хёк вошёл в его комнату и аккуратно положил на кровать, укрыв одеялом. Приоткрыл окно, свежий летний воздух заполнил комнату и Хёк ушёл в свою комнату.