Kang Seon-Yoon. 0.2

Немая забота

Следующие дни после «ужина-катастрофы» прошли в гнетущем перемирии. Гю, мучимый похмельем и стыдом, избегал общественных пространств. Он снова встретил Хёка в общей ванной ранним утром. На этот раз Гю просто резко развернулся и ушёл, не издав ни звука, оставив Джи Хёка с зубной щёткой во рту и странным сжатием в груди. Отсутствие привычных оскорблений беспокоило больше, чем крики. На кухне царила стерильная чистота — Хёк вымыл каждый сантиметр, убрал все следы своего неудачного жеста. Они не разговаривали. Общежитие гудело своей обычной жизнью, но между комнатами 306 и 309 натянулась невидимая тишина. А потом Гю исчез. Сначала Хёк думал, что это очередной выпад, попытка вывести его из себя. Но когда к вечеру второго дня Минхо, сосед Гю, пробормотал, забегая на кухню: «Твой кот там кашляет, как будто лёгкие выплёвывает», — у Джи Хёка похолодело внутри. Он не стал стучать. Просто открыл дверь в 309. Запах болезни ударил в нос — пот, затхлость, жар. Гю лежал на койке, закутавшись в единственное тонкое одеяло, и дрожал. Его лицо было бледным, с лихорадочным румянцем на скулах, волосы прилипли ко лбу. Он не спал. Его глаза, обычно такие яростные, были мутными и полными немого страдания. — Убирайся... — прохрипел Гю, но в голосе не было силы, только хрип. — Не надо... твоей... помощи... Джи Хёк не спорил. Он вышел, и Гю, скрипя зубами от стыда и слабости, подумал, что наконец от него отстали. Но через двадцать минут дверь снова открылась. Хёк вернулся с сумкой. Он действовал с той же методичностью, с какой проводил тренировку или готовил еду. Но теперь каждое его движение было пропитано сосредоточенной, молчаливой заботой. Он поставил на тумбочку: 1. Таблетки. Не те дешёвые шипучки из соседней аптеки, а небольшие дорогие капсулы в блистере с логотипом известной фармкомпании. «От гриппа и осложнений. Сильные». 2. Термос с горячим имбирно-медовым чаем. 3. Грелку 4. Детское фруктовое пюре в мягкой упаковке (чтобы не нужно было жевать) и пачку дорогих энергетических гелей, которые используют спортсмены. Гю смотрел на этот арсенал, и в его пересохшем горле комом встала ярость, но тело отказывалось её выражать. Он мог только слабо хмуриться. — Не трожь меня... собака сутулая... — он попытался оттолкнуть руку Хёка, протягивающую таблетку и чашку, но его толчок был жалким, как движение котёнка. Хёк просто терпеливо ждал, держа чашку, пока Гю, сжав зубы и проклиная всё на свете, не проглотил лекарство и не сделал глоток чая. Тёплая жидкость обожгла горло, но сразу принесла облегчение. Так начался их странный ритуал. Хёк превратился в тень, в сиделку. Он приходил каждый час. Кормил Гю пюре ложкой (Гю при этом слабо дёргался и матерился: «Сам...сам могу, собака сутулая!»). Менял остывшую грелку на тёплую. Аккуратно, без лишнего давления, вытирал его лицо и шею прохладной влажной тряпкой, когда того бросало в жар. Пропускал тренировки. Его мир, и так сузившийся до размеров общежития, теперь сжался до одной комнаты и одного человека. Самым унизительным для Гю были походы в туалет. Его ноги не слушались, в глазах темнело. Впервые Хёк просто без слов подставил плечо. Гю, пошатываясь, опёрся, ненавидя каждый свой слабый вздох. — Не смотри, ублюдок... а то выколю... глаза... — шипел он, держась за косяк. Хёк отворачивался,уставившись в стену, но его щёки горели. Он чувствовал жар тела Гю через тонкую майку, слышал его прерывистое дыхание. И да, его тело, преданное и простое, отзывалось на эту близость, на эту абсолютную зависимость от него смутным, глубоким возбуждением. Но это не было похотью. Это было частью того же всепоглощающего чувства — он был нужен. В самом примитивном, физиологическом смысле. И это сводило с ума. Однажды ночью, когда Гю наконец провалился в тяжёлый, лекарственный сон, Хёк сидел на краю его койки. Он менял грелку, его пальцы привычно нашли лоб — температура, кажется, спала. Потом, почти без его воли, рука спустилась ниже. Легко, едва касаясь, он начал гладить Гю по животу через одеяло. Круглыми, успокаивающими движениями, будто боясь разбудить даже сам воздух. Его сердце колотилось так громко, что, казалось, разбудит весь этаж. «Он спит. Всего один раз. Он не узнает». Мысль была предательской и сладкой. Он наклонился ближе, вдыхая запах болезни, лекарств и — под всем этим — тот самый, единственный запах Гю. Его губы, сухие от волнения, почти неслышно коснулись горячей, влажной от пота щеки. Это был не поцелуй даже. Это было прикосновение. Печать. Клятва. Гю всхлипнул во сне и повернулся на бок. Хёк отпрянул, как от удара током, вскочив на ноги. В глазах — паника дикого зверя, пойманного на месте преступления. Но Гю не проснулся. Джи Хёк стоял посреди тёмной комнаты, глядя на согнувшуюся спину, и понимал, что точка невозврата пройдена. Его любовь (да, теперь он смел назвать это слово в своих мыслях) перестала быть просто интересом или влечением. Она стала чем-то обязательным, как дыхание. Чем-то опасным. Чем-то, что оправдывало отказ от отца, от мира, от всего. Он тихо вышел, закрыв за собой дверь. На следующий день Гю проснулся слабым, но уже без жара. На тумбочке стоял свежий термос и новая упаковка пюре. А Хёк, сидя на стуле в углу, смотрел на него своим обычным каменным взглядом. Но теперь в глубине этих глаз плескалось море, готовое выйти из берегов при первом же шторме, который снова начнёт поднимать этот дикий, прекрасный, ненавидящий его кот.