Kang Seon-Yoon. 0.2

Кредиторы и невольный щит

Идея пришла к Джи Хёку утром, пока он делал свои двадцать отжиманий с идеальной техникой. Он не мог просто дать деньги. Но он мог... создать ситуацию. Он вспомнил, как тётя Ким в магазине жаловалась на сына-должника, который связался с плохой компанией. Это было слабое место, за которое можно было ухватиться, не вызывая подозрений у Гю. План был прост и дерзок. Джи Хёк, используя свои скудные, но всё же существующие связи (сын актрисы и чиновника — даже бунтующий — кое-что значит), нашёл того самого «проблемного» сына тёти Ким. Встреча была короткой и проходила в том же подвальном переулке, где Гю иногда репетировал. Хёк не угрожал. Он просто встал перед парнем, своим молчаливым, массивным присутствием сказав больше любых слов, и предложил «альтернативное решение проблем с долгами» — вернуть матери часть денег и на время исчезнуть, а Хёк закроет вопрос с кредиторами. Взамен тётя Ким должна была взять Гю обратно, выдав это за «милость судьбы и помощь хорошего человека». Всё шло по плану. Сын, напуганный больше этим каменным великаном, чем своими долгами, согласился. Джи Хёк проследил, чтобы часть денег (его собственных, конечно) анонимно легла на счёт магазина как «возврат долга». Он уже представлял, как завтра Гю получит неожиданный звонок и работу обратно. В его строгом мире это был акт невиданной щедрости и стратегического гения. Но Вселенная, особенно вселенная «Мирного сна», любит вносить коррективы. Вечером того же дня Гю, всё ещё кипя от бессилия, решил выплеснуть всё в музыке. Он спустился в свой подвал-котельную, включил на полную громкость тяжёлый бит и начал читать текст, рождённый сегодняшней яростью, — про воров, предателей и систему, которая давит маленьких людей. Он не видел и не слышал, как в подвал, привлечённые шумом, спустились трое. Не бандиты из магазина, а местные «авторитеты» общежития — братья Пак, жившие на первом этаже и считавшие подвал своей территорией для карточных игр.

Эй, шумный! —

крикнул старший, хватая Гю за плечо и вырывая наушник.

Кто разрешил тут концерты устраивать? Мешаешь стратегию продумывать. —

Гю, вырванный из своего катарсиса, взорвался. Усталость, злость и врождённое упрямство слились в один ядовитый поток. —Твою стратегию в другом месте продумывай! Я тут первый был! — он рванулся, пытаясь освободиться. Завязалась потасовка. Гю, быстрый и яростный, как кошка, сумел пару раз удачно толкнуть и отмахнуться, но против троих подготовленных грубиян его шансы стремились к нулю. Его уже прижали к ржавой трубе, когда в дверном проёме возникла знакомая тень, блокируя скудный свет с лестницы. Джи Хёк замер на пороге. Его взгляд скользнул по братьям Пак, затем остановился на Гю, прижатом к трубе, с разбитой губой и бешеными глазами. И что-то внутри Хёка, тщательно выстроенное и контролируемое, щёлкнуло. Это был уже не просто интерес или смутное влечение. Это был чистый, животный инстинкт защиты. Его своего трогают. Он вошёл внутрь. Не бегом, а тем своим медленным, тяжёлым шагом, от которого по полу шла вибрация. Он не кричал. Он даже не смотрел на братьев прямо. Он просто подошёл и встал между ними и Гю, спиной к последнему, полностью закрывая его своим телом.

Уходите, —

сказал Хёк своим низким, ровным голосом. Но в нём впервые зазвучала не просто констатация, а стальная пластина, готовая лопнуть под давлением.

— Хёк, не лезь не в своё дело, это наш подвал, — начал было средний брат, но замолчал, встретившись взглядом с Джи Хёком. Тот не был просто большим парнем. Он был спортсменом. И в его позе, в том, как он едва заметно перераспределил вес на подушечки стоп, в абсолютной тишине его тела читалась готовая к разряду мощь. Это была тишина перед ударом молнии.

Это общее помещение,

— поправил Хёк, не повышая тона.

Он никому не мешает. Вы — мешаете. Мне. —

Последнее слово повисло в воздухе обещанием. Братья Пак, привыкшие к запугиванию слабаков, увидели перед собой не жертву, а хищника другого порядка. Они переглянулись, что-то невнятно буркнули и, пятясь, покинули подвал. Когда их шаги затихли, наступила гробовая тишина. Гю, всё ещё прислонившись к трубе, тяжело дышал. Унижение горело в нём ярче боли. Его снова спасли. И снова — этот тип. — Я тебя не просил! — выкрикнул он, вытирая кровь с губы тыльной стороной ладони. — Я бы сам справился! Ты что, мой телохранитель теперь, Собака сутулая? Иди к чёрту со своей опекой! Джи Хёк медленно повернулся к нему. Его каменное лицо было непроницаемо, но в глазах бушевала буря. Он видел кровь на его губе. Видел дрожь в сжатых кулаках. И его собственные руки сжались так, что побелели костяшки. Он хотел… Он не знал, чего он хотел. Проверить, не сломано ли что. Вытереть эту кровь. Прижать к стене и… Он отогнал эти мысли, как опасных зверей.

Они бы сломали тебе руку, — констатировал он, голос звучал приглушённо.

Ты не смог бы работать. —

— Какая разница?! Меня всё равно уволили! — крикнул Гю, и в его голосе прорвалась та самая боль и отчаяние, которую он так яро скрывал. Джи Хёк замер. Его план. Его прекрасный, продуманный план летел к чёрту, потому что он не мог молчать.

Позовут обратно,

— вдруг сказал он, срываясь.

Завтра. Тётя Ким. Она… передумает.

Гю уставился на него, глаза сузились от подозрения. —Откуда ты знаешь? — его голос стал тихим и опасным. — Ты что, следил? Или… ты как-то причастен? Паника, холодная и острая, пронзила Джи Хёка. «Проговорился. Я глупец. Сейчас всё испорчу...». Он сделал шаг назад, к двери, его каменная маска дала первую трещину — в уголке глаза дёрнулась мышца.

Нет. Догадка,

— он выдавил из себя, отводя взгляд.

Просто… логика. Ей нужны работники. —

Это прозвучало фальшиво даже для него самого. Гю не поверил ни на секунду. Он видел эту странную панику, эту неуверенность. И это злило его ещё больше. Что этот молчаливый увалень задумал? — Ты странный, — прошипел Гю, отталкиваясь от трубы. — Очень странный. И лезть не в своё дело — твоя новая привычка? Отстань от меня, собака ты сутулая. Навсегда. Он прошёл мимо Хёка, намеренно задев его плечом, и выбежал из подвала. Джи Хёк остался стоять в полутьме, слушая, как затихают яростные шаги на лестнице. План по восстановлению работы Гю, вероятно, сработает. Но он сам только что всё осложнил. Он раскрыл карты. Выказал интерес. И, что хуже всего, показал свою слабость — этот неконтролируемый порыв встать между ним и опасностью. Он поднял руку и сжал кулак, глядя на него. Этот кулак мог выигрывать бои. Мог ломать доски. Но он был беспомощен перед одной простой вещью: как подойти к тому, кто ненавидит саму идею помощи. Как защитить того, кто видит в защите оскорбление. Хёк понял, что ввязался в игру, правил которой не знал. И противник в этой игре — взъерошенный кот по имени Кан Сон Гю — был непредсказуем, ядовит и бесконечно притягателен. А ставка… ставкой, похоже, было что-то гораздо большее, чем просто желание покормить его или услышать его музыку. В кармане зазвол его дорогой, минималистичный телефон. На экране — имя, которого он не видел несколько месяцев: «Отец». Хёк посмотрел на звонок, потом в темноту подвала, где только что был Гю. Он отклонил вызов. Впервые в жизни. Потому что настоящая битва, самая важная и непонятная, была здесь, в этом пропахшем ржавчиной и отчаянием подвале. И отступать он не собирался.