Kang Seon-Yoon. 0.2

День, когда всё пошло под откос

Работа в круглосуточном магазинчике «У тёти Ким» оказалась не спасением, а новой формой каторги. Целый день на ногах, тупое «добро пожаловать» каждые пять минут и запах просроченных кимбапов. Но для Гю это были деньги. Деньги на еду, на кассеты для записи, на жизнь. Мечта требовала жертв, и он был готов мыть полы. Тяжёлый восьмичасовой смена подошла к концу. Гю уже считал в уме, сколько сможет отложить, когда дверь с лязгом распахнулась. Их было трое. В масках-балаклавах, с дикой энергией в движениях. Всё произошло за минуту: один приставил нож к горлу тёти Ким, второй вытряхнул из кассы все купюры, третий сгрёб с полок пачки самых дорогих сигарет. Гю застыл у полки с чипсами, сжав в руке тряпку для пыли. Он хотел крикнуть, броситься, но его тело, воспитанное улицей, знало — против ножа его кулаки и острый язык бессильны. Это чувство бессилия обожгло сильнее унижения в душевой. Бандиты скрылись так же быстро, как и появились. Тётя Ким, рыдая, вызвала полицию. Полицейские отнеслись к происшествию как к рутине: «Малолетки, не поймаем, сочувствуем». А когда ушли, тётя Ким, всхлипывая, посмотрела на Гю и сказала: «Прости, сынок, но… на сегодня хватит. Не могу платить рисковать. Приходи за расчётом послезавтра, если разберутся». Его уволили. Вернее, «временно отстранили». Без гроша в кармане, без надежды на зарплату. И тогда, словно по злому указу судьбы, зазвонил его дешёвый кнопочный телефон. Без номера. Гю знал, кто это. — Алло? — его голос прозвучал хрипло.

Гю? Это отец. —

Голос в трубке был холодным, как сталь.

Мать волнуется. Сказал, что устроился. Ну что, уже разбогател на своём позорном увлечении? Или уже понял, что ты — никчёмный неудачник, и пора возвращаться с повинной головой?

Каждое слово било точно в цель, в открытую рану сегодняшнего дня. Гю сжал телефон так, что треснул корпус. —Я не вернусь, сквозь зубы процедил он.

Тогда не звони. И не проси денег. Ты сделал свой выбор. Живи с ним. Или сдохни — нам уже всё равно. —

Щелчок. Гудки.

Гю стоял на тротуаре у закрытого магазина, сжимая в руке мёртвый телефон. Вечерний Сеул заиграл неоновыми огнями, но для него мир погрузился в чёрно-белые тона. Ограбление. Увольнение. Слова отца. Всё рухнуло за один день. Он не пошёл выступать на площадь. Какая разница? Его слова всё равно никто не услышит.

***

Вернувшись в «Мирный сон», Гю почувствовал, как голод скрутил его желудок в тугой болезненный узел. Он не ел с утра. Денег — ноль. Он побрёл на кухню, больше из привычки, чем из надежды. На кухне, за столом под тусклой лампой, сидел Пак Джи Хёк. Перед ним стояла тарелка с каким-то идеально сбалансированным блюдом из риса, рыбы на пару и овощей. Он медленно, методично ел, словно выполняя ещё один пункт своего «списка на день». Гю проигнорировал его, направившись к шкафчикам. Пусто. Холодильник гудел одинокой пустотой. Ни крошки. Это было последней каплей. Он прислонился к столешнице, закрыл глаза, пытаясь подавить ком отчаяния в горле. Он чувствовал на себе взгляд. — Чё зыришь, Собака сутулая? — вырвалось у него без сил, почти шёпотом, но с привычной колкостью. — Радуешься, что у кого-то день хуже твоего? Джи Хёк перестал жевать. Он положил ложку. Его каменное лицо не выражало ничего, но внутри всё ёкнуло. Этот голос — не яростный, а сломленный, усталый — ударил его сильнее любого крика. Инстинкт, более сильный, чем разум, заставил его действовать.

Что случилось? —

спросил он своим ровным, низким голосом, стараясь звучать нейтрально. Он отодвинул свою тарелку чуть в центр стола, безмолвный жест, который значил больше тысячи слов.

Гю с недоверием посмотрел на него, потом на еду. Голод и отчаяние боролись с гордостью. Сегодня гордость проигрывала. —Ничего не случилось. Жизнь — дерьмо, вот и всё, — буркнул он, но сделал шаг и сел на стул напротив, не прикасаясь к предложенному. Хёк медленно встал, взял со стола чистую тарелку (всегда была запасная), и, сохраняя невозмутимое лицо, переложил на неё ровно половину своего ужина: риса, рыбы, овощей. Движения были точными, как у хирурга. Он поставил тарелку перед Гю, затем протянул ему… свою ложку. Гю взглянул на ложку, потом на Хёка. И что-то в нём щёлкнуло. —Ты… что, серьёзно? — его голос снова набрал громкости, вернулась знакомая искра злости. — Ещё и твоей ложкой есть? Ты вообще в себе, извращенец?! Мы что, пара теперь? Мерзавец! И он, не думая, швырнул ту самую ложку в Хёка. Тот даже не дрогнул. Ложка со звоном ударилась ему в грудь и упала на пол. Внутри у Джи Хёка всё похолодело от паники. «Всё испортил. Глупо. Отвратительно. Напугал». Но на внешности — ни намёка. Он молча наклонился, поднял ложку, отнёс к раковине, тщательно вымыл с мылом, вытер насухо чистым полотенцем (всё из своего списка) и снова, без единого слова, положил её рядом с тарелкой Гю. Этот немой, совершенный ритуал обескуражил. Злость у Гю начала сменяться изнеможённым недоумением. Он был голоден. Чертовски голоден. А еда пахла… нормально. По-человечески. Сражённый голодом и странной настойчивостью «собаки», Гю сдался. Он взял ложку (чистую!) и начал есть. Первый кусок был просто необходимостью. Второй… уже имел вкус. Он ел молча, опустив голову, чувствуя, как тепло пищи понемногу расходится по закоченевшему телу. — Магазин ограбили, — вдруг сказал он в тарелку, не глядя на Хёка. — Кассу вынесли. Меня выгнали. Теперь вообще без денег. Он тяжело вздохнул, хмуря брови, но уже без прежней ярости, скорее с горькой усталостью. Джи Хёк слушал, не двигаясь. Он снова сел напротив, подперев голову ладонью. И смотрел. Смотрел, как Гю ест его еду. Как он хмурится, рассказывая. Как двигается его челюсть, как тень от ресниц падает на щёки. В голове у Джи Хёка, обычно тихой и упорядоченной, начался настоящий хаос мыслей, рвущихся наружу как дикие звери: Он ест мою еду. Я его кормлю. Он не злится сейчас. Он просто… устал. Он миленький, когда не злится. Такие ресницы… Он такой красивый, когда спокойный. Хотя… мне нравится, когда он злой. Он прекрасен всегда. Хочу, чтобы он разозлился на меня снова. Чтобы его глаза блестели. Он ест мою еду! Хочу сделать для него больше. Приготовить что-то специально. Купить ту газировку, что он любит… СТОП—?! Мысль на полном ходу врезалась в стенку осознания. Джи Хёк моргнул несколько раз подряд, резко отведя взгляд в сторону, в пустой угол кухни. Внутри всё перевернулось, в груди стало тесно и горячо. Он… что это было? Почему он так думает? Это… неправильно? Нет, это… ново. И страшно. И невероятно. Он заставил себя вернуться в реальность, подавив панику под маской привычной каменности.

Я помогу, —

произнёс он голосом, который старался сделать твёрдым, но внутри он дрожал.

Деньги. Могу дать. ...Поддержка. —

Гю, доевший последний рис, поднял на него глаза. В них не было ни благодарности, ни радости. Было то самое пылающее недоверие. —Что? — спросил он тихо. — Зачем? Чтобы я был тебе должен, Собака ты сутулая? Чтобы потом ты мог мной покомандовать? Нет, спасибо. Я справлюсь. Он встал, отодвинув тарелку. —Еда… ладно. Спасибо за это, — это «спасибо» далось ему невероятно трудно и прозвучало как ругательство. — Но деньги — нахрен. Я не нищий. И он ушёл, оставив Джи Хёка на кухне с двумя пустыми тарелками и целой бурей новых, пугающих и совершенно незнакомых чувств в груди. Хёк сидел неподвижно ещё долго, глядя на ту ложку, которой ел Гю. Потом медленно, очень аккуратно, взял её, помыл ещё раз и положил в свою личную секцию шкафчика. Не для использования. На память. Он понял две вещи. Первая: этому дикому, гордому коту нельзя помогать напрямую. Это его оскорбляет. Вторая, куда более важная: он хочет помочь. Не из жалости. А потому что вид этого парня в отчаянии причинял ему физическую боль где-то под рёбрами, там, где раньше болело только после самых жёстких спаррингов. И Пак Джи Хёк, человек списков и правил, начал в уме составлять новый, очень странный план. План, как помочь тому, кто помощь отвергает. План, как снова увидеть тот самый блеск в его глазах, даже если это будет блеск ярости, направленной на него. Война перешла в новую, гораздо более сложную фазу.