Kang Seon-Yoon. 0.2

Яичница и инстинкты

Суббота в «Мирном сне» начиналась не с пения птиц, а с храпа соседа за стеной и вони из переполненного мусоропровода. Кан Сон Гю проснулся на рассвете по привычке — дома вставал рано, чтобы писать тексты, пока все спали. Здесь причина была проще: застать общий душ пустым. Он плеснул в лицо ледяной воды, натянул старый спортивный костюм и, взяв мыло и полотенце, побрёл в конец коридора. В душевой было тихо, пар от предыдущего жильца уже рассеялся. Идеально. Гю заперся в самой дальней кабинке, включил воду и на несколько минут позволил себе просто стоять под почти горячими струями, смывая с себя вчерашнее унижение и пыль Сеула. Он начал мылить голову, глаза закрыты, в ушах — шум воды. Именно поэтому он не сразу услышал. Сначала просто скрип соседней кабинки. Потом — звук включившейся воды. Ровный, мощный напор. Кто-то пришёл. Гю приоткрыл один глаз, разозлённый вторжением в его утренний ритуал. Через щель в расшатанной перегородке он увидел… спину. Широкую, мускулистую, с четким рельефом мышц, по которым стекали струи воды. Спину, которая даже в расслабленном состоянии дышала силой. И эту знакомую, чуть сгорбленную, «медвежью» посадку головы. Всё внутри Гю мгновенно вскипело. Это был Он. Каменный Истукан. Собака сутулая из 306-го. Не может быть! — прошипел Гю себе под нос. Из всех кабинок — именно в соседнюю! В пустой душевой! Это была какая-то издевка, вызов, плевок в его личное пространство. Ярость, горячая и иррациональная, подступила к горлу. Гю резко выключил воду, накинул полотенце на плечи и с силой распахнул дверь кабинки. Он стоял мокрый, с волосами, на которых ещё была пена, и пылающим взглядом. — Эй, ты! Собака сутулая! — его голос, сорванный от злости, гулко отдался в кафеле. — Ты что, специально? Весь этаж свободен, а ты ко мне под бочок пристраиваешься?! У тебя мозгов не хватило догадаться, что люди хотят помыться в одиночестве? Вода в соседней кабинке выключилась. Наступила тишина, напряжённая, как струна. Потом дверь медленно отворилась. Джи Хёк вышел. На нём были лишь простые чёрные шорты. Капли воды стекали по его торсу, с которого, казалось, была слеплена вся физическая мощь мира. Его лицо, как и вчера, напоминало высеченное из гранита — ни тени смущения, досады или ответной злости. Он медленно поднял каменные глаза на Гю. Внутри у Джи Хёка в этот момент бушевал ураган. Его сердце колотилось так, будто он только что провел десятираундовый бой. Увидеть этого взъерошенного, мокрого, яростного кота с пеной в волосах с утра… это было сильнее любого удара в печень. Его потянуло сюда, в соседнюю кабинку, неосознанно, как магнитом. А теперь этот «магнит» кричал на него, обзывался, и от этого безумия кровь в висках стучала ещё громче. Но ни один мускул на его лице не дрогнул.

Душевая общая, —

произнёс он своим низким, глуховатым голосом, стараясь, чтобы в нём не проскочила дрожь.

Правил рассадки нет. —

— Правила рассадки?! — Гю фыркнул, тыча пальцем в его грудь, но не касаясь. — Есть правило не быть мудаком! Вышел! Немедленно! Я не закончил! Джи Хёк смотрел на этот тыкающий палец, и мысль «он такой маленький и громкий» пронеслась в голове, заставив что-то странно сжаться в груди. Он хотел сказать что-то ещё, но слова застревали. Вместо этого он, сохраняя ледяную маску, просто наклонился, подобрал своё мыло и мочалку, и молча, не торопясь, вышел из душевой, оставив Гю в полной, победной тишине. Гю, удовлетворённо хмыкнув, вернулся доделывать свои дела. Слабак, — подумал он. — Испугался. Все они такие — большие да тихие, а постоять за себя не могут.

***

Час спустя, на общей кухне, пахло жареным луком и безнадёгой. Гю, уже одетый, сидел за столом и с аппетитом уплетал свой завтрак — яичницу-глазунью из двух яиц, положенную на горку дешёвого риса, и запивал всё это шипящей газировкой из жестяной банки. Бюджетно, сытно, и плевать на «здоровое питание». Дверь на кухню открылась, и внутрь вошёл Джи Хёк. Гю намеренно не поднял глаз, демонстративно хрустнув яичным белком. Хёк прошёл к холодильнику, достав оттуда аккуратно подготовленный контейнер. Потом поставил на плиту небольшую сковородку. То, что происходило дальше, напоминало не готовку, а хирургическую операцию или сборку снаряжения по инструкции. Джи Хёк действовал чётко, методично, без лишних движений. Он достал из контейнера отмеренное количество куриной грудки, нарезанной идеальными кубиками, пакет со шпинатом, половинку авокадо. Всё это было обжарено на капле оливкового масла с минимальным количеством соли. Параллельно в тарелке оказалась порция бурого риса и два сваренных вкрутую яйца. Еда здоровяка. Еда медведя. Гю наблюдал за этим цирком краем глаза, презрительно хмыкая. Цирковой медведь, — думал он. — Дрессированный на оливковом масле. Приготовив, Джи Хёк сел за тот же стол, напротив Гю, на почтительном расстоянии. Он начал есть. Медленно, тщательно пережёвывая каждый кусок. Его лицо по-прежнему было бесстрастным, но внутри всё замерло в ожидании. Он сидел напротив него. Они сидели за одним столом. Это было… важно. Почему — он не анализировал. Тишина висела тяжёлым одеялом. Прерывал её только звон ложки Гю о тарелку. — Что, — наконец не выдержал Гю, не глядя на собеседника, — засо́ло? Не привык, что при тебе нормальную еду едят, а не траву для скота? Джи Хёк остановился, поднял взгляд. В его голове пронеслось: Он заговорил. Надо ответить. Что сказать?. Сердце опять начало бешено колотиться, будто готовилось к спринту.

Белки нужны для восстановления мышц. Углеводы — сложные, —

отчеканил он, как будто зачитывал доклад. Звучало нелепо даже для него самого.

Гю фыркнул. —Ага, а мои яйца и рис — для восстановления души. И газировка — для бодрости духа. Понял, Собака сутулая? Или у тебя в списке «душа» и «дух» не значатся? Прозвище «Собака сутулая» резануло слух, но Джи Хёк пропустил это мимо ушей. Он ухватился за суть.

Музыка… твоя, —

начал он, подбирая слова с невероятным усилием, стараясь говорить ровно.

Вчера. В котельной. Она про душу? —

Гю насторожился. Он положил ложку. —А тебе-то какое дело? Хочешь прочитать лекцию о правильных аккордах для души? После своей травяной диеты?

Нет, —

быстро, почти резко ответил Джи Хёк, испугавшись, что диалог опять зайдёт в тупик. Он сделал паузу, собираясь с мыслями. Внутри всё переворачивалось.

Мне… было интересно. Голос. Сильный. —

Он сказал это, глядя прямо в свою тарелку с куриной грудкой, не в силах поднять глаза. Для него это была тирада. Признание. Гю смотрел на него, ошеломлённый. Он ожидал насмешки, холодности, игнора. Но не… этого. Не этой неуклюжей, вымученной попытки поговорить. Это сбивало с толку. Злило ещё больше, потому что не соответствовало образу «каменного истукана». — Интересно? — Гю язвительно усмехнулся, отодвигая тарелку. — Иди тогда на концерт классической музыки. А моя музыка не для того, чтобы интересно было. Она для того, чтобы слышали. Чтобы содрогались. Понял? Он встал, громко отодвинув стул. —А твой список, твои белки и твоё тупое молчание — это как раз про «интересно». Скучно до зевоты. Собака сутулая... С этими словами он бросил свою пустую банку из-под газировки в мусорное ведро (промахнулся, она с грохотом покатилась по полу) и вышел с кухни, оставив Джи Хёка наедине с его идеальной, здоровой едой и полным провалом. Джи Хёк сидел неподвижно ещё минуту. Потом медленно доел свой рис. Курица внезапно казалась безвкусной. Он посмотрел на ту самую банку из-под газировки, валявшуюся в углу. Потом поднялся, подошёл, поднял её и аккуратно, с тем же каменным лицом, положил в ведро. Он назвал мою жизнь скучной, — пронеслось в голове. И от этой мысли стало не больно, а… странно жарко. Как перед боем. Впервые за долгое время что-то в его отлаженном, предсказуемом мире «списков и правил» дало сбой. И имя этому сбою было Кан Сон Гю — бешеный кот, питающийся яичницей и злостью, которого он, Пак Джи Хёк, с первого взгляда почему-то очень хотел… покормить чем-то получше. И услышать его голос ещё раз. Не в крике, а в музыке. Путь к этому, он начинал понимать, будет сложнее, чем выиграть любой чемпионат.