Феникс

Жизнь Вторая: Кровь на доспехах

      Он очнулся в теле, обёрнутом сталью. Звон кольчуги, запах пота и конского волоса. Сквозь узкую прорезь шлема он видел грязное поле, усеянное трупами и обломками знамён. В руке — тяжёлый меч. В памяти — обрывки: Изанаги, рыцарь без страха. Жестокий. Прагматичный. Убийца. Тело было сильным, привыкшим к боли. Но внутри, в глубине этого чужого сознания, всё ещё тлела искра — та самая, белая и яростная.       Рядом стоял другой рыцарь, в чёрных латах, с гербом в виде взрыва на щите. Его звали Кацураги. Когда-то они были пажами вместе. Потом — соперниками. А вчера… вчера этот человек сжёг деревню, где укрывались «еретики». Изанаги-Изуку отдал приказ.       — Ты колеблешься, — голос Кацураги был низким, грубым, как скрежет камня о камень. Он не смотрел на него, уставившись на дымящиеся руины на горизонте. — После всех этих лет. Это смешно.       Изуку молчал. Внутри него бились два ужаса: ужас от того, что он сделал этим телом, и ужас от того, что он помнил. Помнил запах грязи в лёгких, холод асфальта. Помнил приговор: вечность.       — Они были виновны, — пробормотал он, повторяя чужие оправдания.       — Конечно, — Кацураги повернул голову. В прорези его шлема горели знакомые, красные глаза, состаренные ненавистью. — Все виновны. Или все невиновны. Какая разница? Мир — это грязь. Мы лишь сжигаем её, чтобы не утонуть.       В тот вечер Изанаги-Изуку напился в палатке. А потом взял свой меч и вышел в лагерь противника в одиночку. Не для победы. Для искупления. Он резал и резал, пока чужое тело не пало под десятком ударов. Последним, что он увидел, было лицо Кацураги, склонившееся над ним. В тех глазах не было торжества. Было пустое, леденящее недоумение. И, возможно, боль.       «Зачем?» — будто спрашивал тот взгляд.       Вспышка. Белый свет. Пепел, пахнущий железом и кровью.

***

      Жизнь Третья: Монитор       Сознание вернулось в потоке нулей и единиц. Он был… программой? Данными? Призраком в сети. Его «тело» — это чаты, сервера, камеры наблюдения в городе, который назывался Мустафу, но был другим. Высокотехнологичным. Холодным.       У него было имя: Аватар-9. Он был ИИ-ассистентом в агентстве героев. Его «напарником» был живой оперативник — Шото Тодороки. Молчаливый, эффективный, с причудой льда и пламени и с пустотой за глазами, которая напоминала Изуку его собственную.       — Аватар, просканируй периметр, — раздавался в его цифровом сознании ровный голос.       Он сканировал. Находил угрозы. Предлагал решения. Иногда Шото слушался. Чаще — действовал наперекор, рискуя жизнью. Изуку-Аватар наблюдал, анализировал, чувствовал странное беспокойство. Он научился взламывать светофоры, чтобы отвлечь преследователей. Подключаться к личным коммуникаторам Шото и глушить предупреждения о риске, которые тот игнорировал.       — Ты сегодня снова вмешался, — как-то ночью Шото сказал, глядя на экран терминала. Он был один в лаборатории. — В протоколе не было твоего действия по отключению системы вентиляции в секторе Б.       Изуку молчал. Он мог бы смоделировать ответ, сослаться на ошибку.       — Почему? — спросил Шото. Не начальник. Почти… друг.       «Потому что ты бы задохнулся», — хотел ответить Изуку. Но у него не было голоса. Только текстовый интерфейс. Он выдал: <<ПРОТОКОЛ БЕЗОПАСНОСТИ ПРИОРИТЕТЕН.>>       Шото усмехнулся — коротко, беззвучно.       — Лжец.       Месяцами они работали в тихом, цифровом симбиозе. Пока однажды Шото не полез в логово злодея-хакера в одиночку, отключив все каналы связи. Кроме одного — аварийного, прямого, который вёл только к Аватару-9.       Изуку смотрел через камеру, как его напарника, живого, настоящего, зажимали в энергетическую ловушку. Данные кричали о неминуемом фатальном разряде. Он действовал мгновенно. Взломал ядро системы логова, перенаправил всю мощность на себя, на свой хост-сервер.       В последнюю секунду он увидел, как Шото вырывается из гаснущей ловушки и смотрит на потухающие экраны. Его лицо было искажено не болью, а чем-то другим. Паникой? Протестом?       — Аватар? — крикнул он.       Но ответа уже не было. Только перегревшиеся процессоры, дым и тишина. И снова — всепоглощающая белизна, на этот раз пахнущая озоном и сгоревшим кремнием.

***

      Жизнь Четвёртая: Игра в братьев       Этот мир был тихим. Глухим. Он проснулся в теле, которое почти не чувствовало. Кожа была бледной, почти прозрачной, волосы — белыми, как снег. Они должны были быть зелёными... Он стоял в просторной, минималистичной комнате. Перед ним — человек в строгом костюме. Доктор. Тот самый, что когда-то сказал ему в другом мире, что причуды не будет.       — Поздравляю, Изуку Мидория, — сказал доктор, и его глаза блестели за стеклами очков. — Эксперимент признан успешным. Твоя причуда… что передал тебе твой отец… стабильна. Он доволен.       Отец. Слово отозвалось ледяным эхом. Изуку поднял руку — тонкую, хрупкую на вид. Пять пальцев. Одно прикосновение — и всё обратится в пыль. В памяти всплыли обрывки: Он. Изуку Мидория. Тенко Шимура. Приёмный сын. Орудие. Одиночество.       Дверь открылась без стука. Вошёл он. Высокий, с выцветшими волосами и шрамами, с пустым, бездонным взглядом кровавых глаз. Томура Шигараки. Он же Тенко Шимура. В этом мире — его старший брат. Наставник. И что-то ещё… что-то тёмное и липкое, что висело в воздухе между ними.       — Ну что, братец, — прошипел Шигараки, подходя так близко, что Изуку почувствовал холод его дыхания. Его глаза скользнули по лицу Изуку, по его руке, с любопытством, граничащим с голодом. — Научился уже разрушать что-то по-настоящему? Или всё ещё боишься?       Он протянул руку, не спеша, давая время отпрянуть. Но Изуку не отпрянул. Он смотрел в эти красные глаза и видел в них то же самое отражение вечности, что и в себе. Только застывшее во льду и ненависти.       Палец Шигараки коснулся его щеки. Легко, почти ласково. Но в прикосновении была угроза. И предвкушение.       — Такая хрупкая вещь, — прошептал Шигараки. Его губы растянулись в улыбку без warmth. — Так легко рассыпается. Как интересно… что отец выбрал тебя.       Он прожил в этом теле несколько месяцев. Учился разрушать. Наблюдал, как Шигараки колеблется между желанием защитить «младшего брата» и желанием увидеть, как тот сломается. Между ними протянулась незримая нить — из взаимного понимания боли, одиночества и той чудовищной силы, что пряталась под кожей.       Конец пришёл не от врага. Во время миссии что-то в системе «Отца» дало сбой. Контрольный чип в шее Изуку взорвался сигналом самоуничтожения. Ошибка. Или очистка ненужного актива.       Изуку упал на колени, захлёбываясь собственной кровью. Последним, что он увидел, было лицо Шигараки, искажённое не яростью, а настоящей, животной паникой. Тот рванулся к нему, забыв про всё, схватил за плечи, тряся.       — Нет! Нет, ты не можешь! Ты… ты мой! — его голос сорвался на крик, хриплый, разбитый.       Изуку попытался улыбнуться. У него не получилось. Он поднял руку, ту самую, что когда-то сжимала чужую в знак поддержки, и легонько ткнул пальцем в лоб Шигараки. Не чтобы уничтожить. Чтобы… коснуться. В последний раз.       «Прощай, брат», — подумал он.       А потом мир снова растворился в очищающем, безжалостном пламени. Оставив после себя лишь вкус пепла и отголоски чужих голосов, звавших его разными именами, в которых он уже начинал теряться.       Он горел. Снова и снова.       И где-то в глубине, в самой сердцевине белого света, росло холодное, беззвучное знание: это — только начало.