Феникс

Жизнь Пятая: Золото в грязи Он пришёл в себя с нищенской сумкой через плечо и горлом, полным песка. Пустыня. Бесконечная, безжалостная, без признаков цивилизации. Тело было худым, жилистым, покрытым загаром и старыми шрамами. В памяти — смутные обрывки: Кочевник. Одиночка. Торговец информацией и странными артефактами. Имя — Езид. Он был здесь давно. Так давно, что забыл, что значит — иметь крышу над головой. Первым, кого он встретил после трёх дней блужданий, был тоже путник. Высокий, в просторном плаще, с лицом, скрытым капюшоном. Но когда ветер откинул ткань, Изуку увидел знакомые черты, состаренные суровым солнцем и каким-то внутренним холодом. Тодороки. Но не Шото. Тойя. В этом мире его звали Дабишар, и он был странствующим целителем-отравителем, искавшим в песках мифический «источник очищения». — Ты пахнешь смертью, — сказал Дабишар, его голос был хриплым, как скрип высохшей кожи. — Но не своей. Чужой. Много чужой. — Все пахнут смертью в этой пустыне, — ответил Изуку-Езид, и его собственный голос звучал чужим, выжженным. Они пошли вместе. Не из дружбы. Из необходимости. Один знал дороги, другой — яды и травы. Ночью, у костра, Дабишар говорил о своём отце — могучем шейхе, который отверг его за «несовершенство». О сестре, которую он не видел годы. О брате, что остался в золотой клетке дворца. — Я найду источник, — бормотал он, глядя на пламя. — И тогда я очищу всё. И дворец, и песок, и память. Изуку молчал. Он понимал. Очищение через уничтожение. Он видел этот путь в других жизнях. Сам прошёл по нему. Однажды на них напали разбойники. Дабишар действовал ядами — тихо, эффективно, оставляя после себя лишь синие от удушья лица. Изуку сражался ножом и песком, движениями, отточенными в десятках стычек. Когда всё кончилось, Дабишар стоял над телами, его руки дрожали. — Почему ты не боишься? — спросил он, не глядя на Изуку. — Ты смотришь на смерть, как на дождь. Потому что я видел её чаще, чем солнце, — хотел сказать Изуку. Но сказал: — Страх не утоляет жажду. Они нашли источник. Не мифический, а настоящий — маленький, грязный оазис, отравленный солями. Дабишар впал в ярость. Он кричал, что всё ложно, что мир — одна большая гнилая рана. Изуку просто сидел у воды и смотрел на своё отражение — измождённое лицо незнакомца с глазами, в которых горел вечный, неугасимый огонь. В ту ночь Дабишар попытался отравить его. Подмешал яд в воду. Изуку выпил, почувствовал знакомый, леденящий холод в жилах. Он посмотрел на своего спутника. — Почему? — спросил он без упрёка. — Чтобы проверить, — прошипел Дабишар. Его глаза блестели лихорадочно. — Чтобы понять, что ты за существо. Ты не умираешь. Я видел, как на тебя нападали. Раны затягиваются. Ты… ненастоящий. — Я настоящий, — тихо сказал Изуку. Боль уже разливалась по телу. — Просто… я уже умер так много раз, что смерть стала привычкой. Дабишар отшатнулся. Не от страха. От омерзения. Или зависти. Изуку умер на рассвете, глядя, как первые лучи солнца окрашивают пески в цвет расплавленного золота. Дабишар сидел рядом, не шевелясь, с пустым взглядом. Последнее, что услышал Изуку, был его шёпот: — Забери меня с собой. Но пламя не берёт попутчиков. Оно лишь сжигает дотла. --- Жизнь Шестая: Шёпот чернил Следующее пробуждение было тихим и тёмным. Он сидел за массивным деревянным столом, заваленным книгами и свитками. Воздух пах пылью, пергаментом и… озоном. На его пальцах были чернильные пятна. В памяти всплыло: Кайто Денки. Писарь в архивах магической академии. Бездарь в чародействе, но с фотографической памятью и странной способностью «оживлять» написанное. В этой жизни мир был пропитан маной, а героями были архимаги и заклинатели. А его «напарником», вечным источником головной боли и странного, раздражённого интереса, был старший ученик-пиромант — Кацуки Бакудо. Взрывной, гениальный, презирающий всех, кто не мог высечь искру из воздуха голыми руками. — Опять копаешься в своих пыльных книгах, Чернильное Пятно? — раздался у него над ухом язвительный голос. Изуку-Кайто вздрогнул. Бакудо стоял рядом, положив руку на спинку его стула. От него пахло дымом и серой. — Здесь есть ответы, которые огонь не даст, — тихо ответил Изуку, не отрываясь от текста о защитных печатях. — Ответы? — Бакудо фыркнул. — Тут ответ один: сила. Всё остальное — словоблудие слабаков. Но он не уходил. Задерживался. Спрашивал о древних рунах для своих взрывных кругов. Ворчал, когда Изуку объяснял слишком сложно. Иногда, в редкие моменты затишья, они сидели в полной тишине библиотеки, и Бакудо просто смотрел, как тот пишет — быстрыми, точными движениями, словно не думал, а просто транслировал знания из воздуха. Однажды академию атаковали тени из Нижних планов. Магия большинства учеников была бесполезна. Бакудо отчаянно отстреливался взрывами, но сущности регенерировали. Изуку, дрожащими руками, начал писать. Не заклинание. Историю. Историю о свете, что изгоняет тьму. О пламени, что чище любой магии. Он писал чернилами, смешанными с собственной кровью (инстинкт, откуда-то из глубин), и каждое слово светилось золотым. Когда он закончил, свиток вспыхнул. Не огнём, а тем самым, внутренним белым светом. Он заполнил зал, коснувшись теней. Те не сгорели. Они… забылись. Растворились, как сон на рассвете. Когда свет погас, Изуку лежал на полу, обессиленный. Над ним склонился Бакудо. Его лицо было бледным, без тени насмешки. Он смотрел на Изуку так, будто видел его впервые. — Что ты… — он не договорил. — Я просто написал правду, — прошептал Изуку. — Правду о свете. Он не умер в тот раз от ран. Он умер позже, тихо, от перегруза маны и потери крови, которую использовал как чернила. Бакудо нашёл его за столом, упавшим лицом на открытый свиток. Рядом лежала короткая записка, написанная обычными чернилами: «Ищи не силу в пламени, а пламя в истине. Оно уже в тебе». Говорили, что после этого Бакудо перестал жечь книги. Он начал их читать. Медленно, с ненавистью, но читать. А в его новых, усовершенствованных взрывных кругах появились странные, изящные руны, подозрительно похожие на почерк погибшего писаря. --- Жизнь Седьмая: Звонок в пустоте Следующая жизнь была самой короткой и самой… обыденной. Он был подростком. Обычным. Ходил в школу. Боялся экзаменов. Тайно влюблён в одноклассника — весёлого, шумного рыжеволосого парня по имени Эйиро Кирасима. Тот даже не знал о его существовании. В этом мире не было причуд. Не было мехов, магии или войн. Был просто мир. Скучный, безопасный, пресный. Изуку (здесь его звали Идзуми) жил в тихой агонии. Вечность, заточённая в рамки домашних заданий и подростковых тревог, была новым видом ада. Он ловил себя на том, что смотрит на Кирасиму, на его беззаботную улыбку, и чувствует не любовь, а острую, режущую зависть. К его простоте. К его способности жить одной жизнью, не зная, что за горизонтом — лишь бесконечные перерождения. Он пытался подойти. Заговорить. Но слова застревали в горле. Что он мог сказать? «Привет, я бессмертный дух, переродившийся в десятках тел, и твоя улыбка — единственное, что напоминает мне о чём-то настоящем»? Однажды после школы он увидел, как Кирасима защищает младшеклассника от старших хулиганов. Не геройски, а по-человечески — смешно, неуклюже, но с непоколебимой уверенностью. В тот вечер Идзуми-Изуку пришёл домой, сел на кровать и просто… перестал дышать. Не самоубийство. Отказ. Он сконцентрировал ту самую белую искру, ту силу вечного возрождения, и погасил её в этом теле. Намеренно. Впервые за все циклы. Тело отключилось за секунду. Без боли. Без борьбы. Очнулся он снова в белизне, и впервые за все свои смерти его охватила не пустота, а тихая, леденящая ярость. Не на мир. На себя. На эту бесконечность, которая отнимала у него даже право на обычную, глупую, человеческую смерть от старости или несчастного случая. Вечность была не даром. Не проклятием. Она была клеткой. И он только что своими руками захлопнул дверь, поняв, что выхода нет. Даже отказ — всего лишь ещё один повод для нового начала. И где-то вдалеке, сквозь пелену формирующейся новой реальности, ему почудился тихий, знакомый смех. Беззлобный. Почти сочувствующий. Будто сама вселенная говорила ему: «Сгорай, феникс. Ты ещё не прошёл и половины пути».