Мой мальчик

После всего Серёга решает провести весь следующий день в постели. Что, конечно же, к лучшему или к худшему, означает, что по дому приходится работать Арсению – заказывать еду, убирать, обслуживать Серёгу, даже несколько раз предложил помочь ему принять душ. Это больно, физически больно, и Серёга не может отрицать – слёзы в уголках глаз, которые он безуспешно пытается скрыть от Арсения, всё-таки выдают его. И замечает, что это причиняет Арсению боль и морально. Тот пытается выдавить улыбку, медленно засовывая вилку с пельменем Серёге в рот, склонив голову набок, его заплаканные глаза следят за каждым глотком, каждым тихим «ой», каждым вздохом. Тот не выходит на пробежку, изо всех сил старается всё время быть рядом с Серёгой и нарочито спокойно ласкает каждый сантиметр его тела, до которого может дотянуться. Целует в макушку, щекочет живот, громко обнюхивает шею и осыпает её воздушными поцелуйчиками. Но боль не так уж быстро и проходит, от неё никуда не деться. И даже если Серёга думает, что на второй день она постепенно пройдёт, в тот момент, когда встаёт с кровати и пытается надеть джинсы, он зажмуривает глаза от боли, теряет равновесие и буквально падает на стул позади. Тут же стискивает зубы от боли и инстинктивно поднимает глаза, чтобы встретиться с испуганным взглядом Арсения. — Нет, так не получится, Серёг. Давай к врачу. — Ты ваще норм? — Серёга пытается отдышаться, заставляя себя наконец надеть джинсы и щелкнуть ремень. Когда Арсений молчит, Серёга просто продолжает: — А что бы я ему сказал, а? Почему болит? — Не нужно ничего говорить. — Вообще-то, ты прав. Мне не нужно ничего говорить; доктор сам всё поймёт. У меня задница горит, даже идиоту, блять, несложно догадаться почему. Нижняя губа Арсения начинает дрожать, его щенячьи глаза наполняются слезами, и он падает на колени прямо перед Серёгой, обхватывая его ноги длинными руками и прижимаясь щекой к его бёдрам. Затем громко вздыхает. — Я обещал не причинять тебе боль, но… Посмотри, что я наделал. — Это нормально, Арс. В первый раз всегда больно. — И неприятно. — Ну вот это не всегда, — Серёга откидывается назад на стуле, нежно поглаживая волосы Арсения, рассыпанные по его бёдрам, — У меня же был оргазм. И я имею в виду не только физический. — Хм? Глаза Арсения – огромные и ярко-голубые, смотрят на него с таким обожанием, что на секунду, всего на секунду, Серёга забывает обо всей своей боли. Он улыбается и посылает ему воздушный поцелуй. Арсений тут же краснеет, хотя и пытается скрыть это хмурым выражением лица. — У меня был оргазм, да. Но я также испытал самое большое удовольствие в своей жизни, зная, что этот первый, хотя и болезненный, раз я испытываю со своим лучшим другом. И с единственным мужчиной… человеком, которого я когда-либо любил, Арсюх. — Я не знал, что ты такой поэт. — Ну, после секса всё звёзды и любовь, не так ли? — они улыбаются друг другу, и Арсений качает головой, ещё крепче сжимая Серёгины ноги, — Арс, я могу сказать тебе, чтобы ты сейчас не думал о моей боли, но знаю, что так не получится. Просто… она постепенно уйдёт, я… я верю. И продолжаем по-старому, да? — Нет. — Арс… — Если ты думаешь, что сможешь продолжать, как раньше, Сергей, то у меня для тебя плохие новости. — Хм? — На этом мы не остановимся, и на этом всё не закончится. Серёга не говорит ни слова, просто закрывает глаза и вздыхает. Берёт руку Арсения в свою и нежно ласкает её, подносит к губам, всё ещё с закрытыми глазами, и целует. Арсений мягко улыбается и скользит рукой вниз, кладя её на изгиб Серёгиной шеи. — Завтра ты поднимешь свою прекрасную задницу и вернёшься в Питер, хорошо? — но, прежде чем Арсений успевает возразить, Серёга шутливо хлопает его по плечу: — Без возражений. Возвращайся в Питер, повидайся со своими девчонками, пусть всё вернётся в свой привычный ритм. — Нет. — Арс. — Нет. Мне, сука, надоело, что ты думаешь о том, что лучше для меня. Это не лучше для тебя, Серёг, для нас. — «Мы» всегда будем, Арс, — Серёга похлопывает его по голове, — Нам не нужно навешивать на это никаких ярлыков, чтобы это существовало. — Звучит грустновато. — Если ты смотришь на это так, будто я любовник мужика с двумя детьми, — Серёга делает паузу, когда Арсений неодобрительно цокает языком, поспешно встаёт и энергично качает головой, — То, Арс, я не твой любовник. У тебя была любовница, у тебя будет ещё... наверное. Или не будет, это не имеет значения, мне всё равно. То, что у нас было, есть и будет, — это другое. Ты, из всех людей, должен это знать. Арсений хочет возразить, потому что всё это звучит так… драматично поэтично и… одновременно совершенно неправильно. Но вместо этого он снова качает головой, поднимает палец в воздух, когда Серёга хочет продолжить, и выходит из комнаты. Серёга ожидает, что сейчас тот пойдёт на прогулку или пробежку, а завтра действительно вернётся в Питер, но этого не происходит. Менее чем через минуту Арсений врывается обратно в комнату. — Завтра свяжусь с адвокатом и обязательно вернусь в Питер, да. К концу недели, чтобы встретиться с ним, — когда Серёга поднимает бровь, Арсений небрежно наклоняется, чтобы надеть носки и брюки, — Я подам на развод как можно скорее. — Арс, давай не будем снова это обсуждать. — Ты прав. Давай не будем. На этот раз Арсений без улыбки подмигивает Серёге и выходит из комнаты. И из квартиры. И из Москвы тоже, через три дня. Действительно, Арсений встречается с адвокатом и обсуждает возможные исходы такого судебного дела — для него, для Алёны, для детей, для сбережений и для их общих счётов и имущества. Он не назначает конкретную дату, адвокат даёт ему несколько советов, но самый важный остаётся тот, который Арсений уже знает — ему нужно сесть и поговорить с Алёной, стараясь изо всех сил завершить это как можно более мирным путём. Серёга, с другой стороны, несколько раз звонит Арсению, и тот его не игнорирует, нет. Однако отвечает всего двумя-тремя словами, расплывчато, небрежно, нарочито безэмоционально. Серёга пытается выведать у Арсения подробности его планов и дальнейших действий, но тот ничего не рассказывает, лишь бормочет, что собирается на пробежку или забрать Кьяру из детского сада, или что Адриане нужно к стоматологу, потому что она постоянно плачет от зубной боли. Ничего об Алёне – в частности, ничего о семье Арсения и его планах с Алёной. Однажды вечером, когда девочки остались с родителями Арсения в Омске, он встречает Алёну после работы. Стоя перед старым семейным «Ауди», он одаряет её знакомой улыбкой. Алёна не задавает вопросов, просто кивает и молча садится на пассажирское, пристегнув ремень безопасности. Арсений следит за её реакциями, тоже заходит в машину, и искоса вздыхает, но по-прежнему молчит, пока она не нарушает тишину несколько минут спустя. — Что такое? — Хм? — Дело не в том, что ты ждал меня после работы, а в том, как ты себя ведёшь, Арсений, — она даже не смотрит на него, сосредоточившись на улицах, по которым они проезжают, глядя в окно машины, — Тебя что-то не просто беспокоит, а что-то важное, что ты хотел бы обсудить со мной. Давай. — Поехали обратно в квартиру. — Видишь? «В квартиру», — Алёна выдавливает из себя саркастический смешок и только затем смотрит на Арсения, оглядывая его слишком расслабленное тело, — Раньше ты бы сказал: «Давай обсудим это дома». Арсений тоже улыбается и кивает, наклоняя голову набок. Она цокает языком, затем делает глубокий вдох и разминает ноги. — Это не Ксения, и не другая женщина, верно? — продолжает Алёна, когда Арсений молчит, — Всё та же старая причина, не так ли? Дело в нём. — Дело во мне. — Вообще-то, может быть, ты и прав. Потому что это ты, несмотря ни на что, несмотря на семью, которую ты создал, всё равно возвращаешься к нему. — Видишь? — Арсений небрежно улыбается, — Дело во мне. — Давай не будем обсуждать это в квартире, хорошо? Я дам тебе развод. Возможно, это не та любовь, которую Арсений представлял себе в отношениях с женой, но он всё ещё восхищается тем, как она всегда понимает, что у него на уме, что он планирует, чего он хочет. Другое дело, что чувство вины, пронизывающее его тело, снова и снова настигает его, когда он понимает, что хочет не её и не строит планов с ней. — Мне тоже тяжело, Арсений, правда, — продолжает она, пожимая плечами, — Я забочусь о тебе, да, переживаю. И я действительно думала, что мы могли бы создать семью сами, ради детей. Но… но ещё до Кьяры мне было ясно, что мы никогда не будем той парой, о которой все мечтают. И знаешь что? Я слышала такое выражение, как «лавандовый брак», но наш даже, блин, не такой. Потому что, как бы сильно меня это ни бесило вначале, и, честно говоря, как бы я тебя ни обзывала в голове ужасными словами, ничего подобного у нас нет. Я знаю тебя слишком долго и видела, как ты себя ведёшь даже с невинными взглядами, не говоря уже о флирте от мужиков. Дело не в мужчинах, не в женщинах, не в сексе… Дело… Дело всегда было в Сергее. И, честно говоря, у меня нет сил бороться с этим. Арсений не произносит ни слова, лишь опирается локтем на окно и прижимает щёку к плечу. Его взгляд, прикованный к дороге, слегка дрожит, и он делает глубокий вдох, не выдыхая. Но Алёна продолжает: — И я знаю, что ты делаешь это сам, вопреки тому, чего хочет именно Сергей, — когда их взгляды наконец встречаются, она улыбается, — Не смотри на меня так. Я тоже его знаю. Во всей этой чёртовой ситуации я не могу винить и его. Я не виню ни его, ни тебя, ни себя, никого. Виновато, может быть, время. Мы встретились с тобой слишком поздно. Потому что неважно, кто бы пришёл после Сергея. Как только он вошёл в твою жизнь, все и всё остальное стало бессмысленным. Так оно и есть. И будет. То же самое и для него: ты всегда будешь на первом месте в его списке. И всё, что с тобой связано. Девочки, прежде всего. — Я не думаю, что вообще понимаю, что ты пытаешься сказать. — Что ты оказался в таком положении не только из-за самого себя. И не из-за меня тоже. Сергей тоже сыграл свою роль. — Что ты имеешь в виду? Я всё ещё не понимаю, извини. — Давай будем честны, если бы не Сергей, позволивший тебе переосмыслить твой жизненный выбор и понять, как это правильно: создать хорошую и крепкую семью, - Адриана бы даже не родилась. Осознание этого пришло к Арсению давно, это факт. Но почему-то, как и многое другое (многое важное) в его жизни, он отложил это в сторону. Если рождение Кьяры выглядело внезапным и неожиданным, что привело к необратимым последствиям, то рождение Адрианы казалось запланированным. Но так ли это на самом деле? — Сергей попытается заставить тебя отказаться от твоего решения, и ты это знаешь, — вздыхает Алёна, — Это твой выбор, Арсений. Можем ли ты, можем ли мы, все мы, включая Сергея, продолжать жить так. — Мы не можем. — Знаю, что я могу. Он бросает на неё такой внезапный и пронзительный взгляд, что она заставляет себя повернуть голову и снова тихо улыбнуться, пожав плечами. Он вопросительно поднимает бровь. — Ты сейчас на полном серьёзе говоришь, что предпочла бы остаться в несчастливом браке, чем… — Позволь мне тебя остановить, — Алёна поднимает ладонь, — Кто тебе сказал, что я «несчастна»? Арсений яростно качает головой, затем нервно смеётся. Потом снова качает головой. — Мне кажется, мы ходим по кругу, Алёна, это абсурд. Я уже встречался с адвокатом, подаю на развод. — А ты с кем-нибудь это обсуждал? — Ты сейчас говоришь как какой-то чёртов психотерапевт, ради бога! — редко повышая голос на Алёну, Арсений даже бьёт ладонью по рулю. Сжимает губы, и его глаза темнеют, — Довольно. Достаточно. Что тут обсуждать? Я больше не хочу так жить. Они внезапно замолкают несколько долгих-долгих минут. Алёна смотрит и смотрит на Арсения, затем поворачивает голову к окну. Потом сама нарушает молчание, медленно и тихо говоря, снова пытаясь установить зрительный контакт. В конце концов ей это удаётся, но только после серьёзного вопроса. — У вас был секс, да? Вопрос остаётся висеть в воздухе. Арсений не проявляет никаких эмоций — его взгляд пронзительно устремлён на дорогу впереди, длинные, побелевшие пальцы обхватывают руль. Алёна цокает языком, затем продолжает тем же медленным тоном. — И даже больше. Это он отдал тебе всё, — Алёна улыбается с нелепым облегчением, — Наконец-то. Арсений лишь молча кивает, прикусывая внутреннюю сторону щеки. Алёна, однако, замечает это, усмехается и качает головой. — Наконец-то, действительно. Сколько лет вам понадобилось? — Алёна. — Что? Игнорируй тот факт, что я твоя жена. Относись ко мне как к близкому другу. Ты не можешь обсуждать свою личную жизнь с другом? — Это нелепо. Что ты, блять, делаешь? — Глянь-ка ты, кто спрашивает! — они молчат больше минуты, затем она складывает руки и громко заявляет: — Если ты хочешь развода, я уже сказала: я дам тебе развод, Арсений. Но ты должен знать, что, даже учитывая тот факт, что у нас обоих были романы на стороне; даже учитывая тот факт, что с самого начала это ты встречался со мной на стороне, строя планы жить и существовать с другим человеком, я всё ещё готова остаться в этом браке. — Почему? — когда она не сразу отвечает на его острый вопрос, он наконец смотрит на неё, — И не говори мне, что это из-за детей. — Потому что, Арс, брак — это не всегда только любовь. То, что ты никогда ничего от меня не скрывал, включая сейчас, — вот что действительно важно. Доверие и даже близкая дружба — вот что делает брак долговечным. Не просто отношения, а именно брак. Арсений больше ничего не комментирует, как и Алёна. Они не говорят об этом и в последующие несколько дней, всё ещё спят в одной квартире, хотя и в разных комнатах. На пятый день Арсений встречается с другом на беговой дорожке в спортзале, а тот знакомит его с тренером. В последующие несколько недель Арсений познаёт другую сторону бега. Он начинает активно тренироваться, посвящает всё своё свободное время бегу и старается получить как можно больше физической активности. На вопросы тренера: «Почему именно сейчас?» «А что заставило тебя так увлечься бегом?» — отвечает с мягкой улыбкой и артистично объясняет, что ему давно уже за тридцать, и лучше начать двигаться сейчас, стараясь опередить старость. Правда, однако, понятна только Алёне, которая тихо кивает, когда Арсений лишь говорит, что в ближайшие несколько часов его не будет, а будет бегать по стадиону или по городу. Правда скрывается в двух словах — «побег» и «самосознание». Пока Арсений следует указаниям тренера, он убегает от реальности тех стен, между которыми сам же и построил свою жизнь. Пока Арсений бегает, у него есть всё время на свете, чтобы думать. Сначала он думает о своей нынешней ситуации — прежде всего, о дочерях и о том, как они привыкнут к новому семейному положению. Он думает обо всех возможных реакциях и сценариях, обо всех недобрых взглядах и плачущих лицах дочерей, обо всех захлопнутых дверях и мёртвой тишине после этого. Он думает о том, как они смирятся с «разделением» этой семьи, как попытаются найти баланс между отцом и матерью и как… будут жить дальше. Он не думает об окружающих — ни о своих родственниках, ни об Алёне, ни об их друзьях или коллегах. И он совсем не думает о себе. Сосредоточившись на девочках, Арсений бегает километр за километром с такой скоростью, что на следующий день ему физически больно даже сидеть в «Сапсане» по пути в Москву. А в Москве он снова бегает. Между съёмками, между кастингами, между прослушиваниями на роли. Он бегает, бегает, бегает. Через месяц его мысли переключаются на корни каждой его эмоции, реакции и поступка. На Серёгу. И Арсений заставляет себя бегать ещё быстрее – до такой степени, что, если возможно, развалится на части. И даже сломленный, он отдал бы все свои осколки Серёге – вот истина, которая давно уже сломила его морально. Через два месяца он собирает все необходимые вещи, снимает номер в московской гостинице и, не говоря ни слова никому (в основном Серёге), переезжает туда… на столько, сколько потребуется. Продолжая бегать и тренироваться, он постепенно увеличивает километраж, слушая в наушниках электро- и техно музыку и пытаясь синхронизировать свой темп с быстрыми мыслями, уже пылающими в его голове. Бывают дни, когда после целого дня съёмок в студии он расслабляет пульсирующие ноги на диване в гримёрной, пристально глядя на зевающее лицо Серёги и… испытывает ужас. Ужас от одной лишь мысли подойти к нему, приблизиться, крепко обнять, поднять в воздух, прижать к стене, закрыть дверь и любить, любить, любить его всю ночь напролёт, всеми возможными способами. Физическое отсутствие Серёги — это убийственная боль, и со временем Арсений понимает, что его общее неприятие физических прикосновений достигает полной противоположности, когда речь идет о Серёге. Потому что пальцы Арсения буквально начинают дрожать, когда Серёга находится рядом, и неважно, в гримёрке это или перед камерой. Потому что его сердце начинает бешено биться, когда Серёга прислоняется к его плечу. Потому что у него сжимается желудок, когда Серёга смеётся над его шутками. И в конце концов он сдаётся. Он слегка касается кончиками пальцев локтя Серёги; он шутливо встряхивает хвост Серёги; он наклоняется к шее Серёги, мягко тыкая кончиком носа его пульсирующей вены, вдыхая его аромат. И его глаза сияют, сияют и сияют, когда Серёга просто смотрит на него. Это такая абсурдная и высокомерная вещь — говорить, что человек может стать «наркотиком» для другого человека, но Арсений, со всеми своими пороками — алкоголем и даже случайным курением, — обнаружил, что может бросить всё, кроме Серёги. Поэтому он убегает. И на этот раз его мысли заняты не только возможным разводом, но и тем, как ему всегда быть рядом с Серёгой, прикасаться к нему и чувствовать его, быть… вместе. Чем больше Арсений бегает, тем сильнее он борется сам с собой – бежит ли он к чему-то или убегает от чего-то? Бежит ли он к жизни, которую ожидал с первой же встречи с Серёгой, или убегает от своих чувств и мыслей к нему? Потому что это правда – он каким-то образом подсознательно знал в ту питерскую ночь много лет назад (хотя кажется, что это было вчера, и в то же время – целая вечность), что Серёга – это не просто прохожий. Что Серёга был, есть и будет его Серёгой. И сентиментальность его 37-летнего мозга так абсурдна, как и нормальна. Чем больше он бегает, тем больше задыхается, тем сильнее изнашиваются ноги, но тем легче чувствуется его сердце и душа. И, спустя несколько месяцев, его разум тоже проясняется. — Возьми меня с собой… — шепчет одними губами Арсений через всю комнату, когда все собираются в офисе, а Серёга отмечает, что на выходные он уедет за город и будет продвигать строительство дома «Скрепки» под Москвой. Никто Арсения не услышал, но Серёга видит, понимает и, конечно же, хочет этого больше всего на свете, всегда, но он также любит подшучивать и делает вид, что игнорирует Арсения. Тот, однако, через минуту буквально спотыкается в коридоре вслед за Серёгой, хватает его за рукав огромной толстовки и притягивает к себе. Надувшись, Арсений строит Серёге щенячьи глазки, затем взъерошивает ему волосы так, что совсем-совсем портит его хвостик: — Ты возьмёшь меня с собой, да? Да? Да, Сергууууль? — Тебе придётся помогать на стройке. — Я могу ходить по дому и кричать на них всё, что ты мне скажешь. — Нет, Арсений, тебе придётся активно участвовать. — Спеть им песню? Серёга демонстративно закатывает глаза в сторону Арсения, который лишь тихонько хихикает. Моргает быстро-быстро, всё так же глядя на него теми самыми щенячьими глазками. Серёга фыркает, показывая, что хочет его оттолкнуть, но не может скрыть улыбку, будто недостаточно старается. Арсений придвигается ближе, похлопывая и лаская бицепсы, плечо и шею Серёги, а затем быстро целует его в щёку. Серёга краснеет, и Арсений ухмыляется. — Даже когда я впервые флиртовал с тобой, ты не был таким застенчивым и краснеющим, Сергей, что случилось? — Арсений чуть не опережает Серёгу, когда они выходят из здания к его машине. Однако, не получив ответа, Арсений просто от души смеётся и прыгает на пассажирское сиденье, осторожно пристёгивая ремень безопасности и мирно положив ладони на свои колени. Серёга вопросительно поднимает бровь, садясь за руль и заводя машину: — Иногда хочется… Знаешь что? Чтобы ты водил так же, как когда едешь один. — Ты всегда отпускаешь злобные замечания, когда я превышаю скорость… — Серёга прищуривает глаза, пытаясь понять Арсения, затем медленно выезжает с парковки: — Арсений, что с тобой? Арсений не отвечает, а лишь мурлычет, его длинные холодные пальцы незаметно скользят к Серёгиному затылку и массируют его. Наклоняет голову набок и мягко улыбается, полузакрывая глаза. — Я хочу поработать на стройке, ладно? — почти шепчет Арсений, и Серёга издаёт рычащий вздох: — Ну жеее! Посмотри на меня, Сергуууль, я же милый, мягкий и… — Ты не был таким уж мягким, когда трахал меня до изнеможения. Рука Арсения на шее Серёги замирает на несколько секунд, затем длинные пальцы обхватывают её, кончик большого надавливает на кадык. Серёга ухмыляется, и Арсений быстро облизывает пересохшие губы. — Ты не облегчаешь мне задачу сосредоточиться на… на… на строительстве, — Арсений отстраняется, и Серёга делает глубокий вдох. — Да, конечно. Или сосредоточиться на своей семье, верно? — Не надо. — Что? — Не поднимай тему моей семьи. Не сейчас. Давай поедем в твой дом и сделаем то, что нужно. Не утруждайся разговорами ни о чём другом. Пожалуйста. Серёга, конечно, может настаивать на разговоре об Алёне и особенно о детях. Он может сказать Арсению, что они с Алёной даже несколько раз созванивались, и она ему уже объясняла, что происходит в Питере. Но он этого не делает. С тех пор, как он… они были в Сочи, он решил, что нет смысла пытаться что-либо объяснять Арсению: тот будет отрицать, бороться, спорить, идти своим путём, а потом просто примет всё. А Серега не ждёт, нет — он продолжает жить своей жизнью. Но всегда с Арсением в ней — так или иначе. Так было всегда и так будет всегда. Следующие несколько дней они проводят, курсируя между Москвой и соседней деревней, где строится дом «Скрепки». Арсений, конечно, мало чем помогает – он просто волочит свои длинные ноги по двору, всё так же строя эти свои щенячьи глазки Серёге, когда тот просит его передвинуть вёдра буквально на несколько метров. Арсений дуется, когда строители от души смеются с Серёгой (и лапают его, Господи помоги!), и тут же решает демонстративно что-нибудь сделать, что чаще всего приводит к проблеме, а не к какой-либо помощи. Например, проливает краску, которую им всем пришлось вдыхать в течение следующих нескольких дней. Или разбивает стекло одного из ещё не установленных окон. Или совершенно невинно (разумеется!) ставит длинную ножку под одного из молодых строителей („друзей“ Сергея!!!), от чего парень споткнулся так «легко», что ему пришлось ехать в больницу с вывихнутой ногой. На всё это и многое другое Серёга просто закатывает глаза. Однако спустя неделю тихих нервов он предлагает Арсению наилучшее возможное решение. Арсений обожает показывать себя, быть на камеру и… быть рядом с Серёгой. — Поучаствуешь в следующем видео для «Скрепки»? — Серёга даже не нужно переспрашивать, Арсений по-детски хлопает в ладоши и чуть не прыгает от радости при одной мысли об этом. Серёга сдерживает улыбку, затем звонит парню неподалёку, чтобы тот на несколько часов дал им небольшое „импровизированное“ студию для съёмок. И вот они — начало ноября, сидят рядом на большом диване, Серёга в жёлтой футболке, а Арсений замерзает даже в розовом свитере. С абсолютно «невинной» надписью на нём. “*LOVER” — У нас сегодня божинька, боже-… бож-… боженька! Боженька юмора, импровизации… Арсений посмеивается, не зная, куда девать свои трясущиеся руки и куда именно смотреть – в камеру или на Серёгу, который сияет рядом. Они начинают смотреть видео с работы Серёги в августе, и Арсений, чьё маленькое сердечко чуть не выпрыгивает из груди, буквально не может найти себе места – постоянно двигаясь к Серёге, то откидываясь назад, то разминая ноги, то похлопывая себя по коленям. Серёга живо описывает все проблемы и паузы в строительстве, как будто Арсений сам там не был и как будто не знает обо всех трудностях, с которыми Серёге (им обоим) пришлось столкнуться за последние несколько недель. Они продолжают смотреть и делать паузы, и когда дело доходит до темы лестницы, Арсений тут же поднимает вопрос, который возник у него в голове с самого первого раза, как он услышал об этой проблеме… среди строителей, конечно же. — Почему не сделать эскалатор? — Давай, допустим, возьмём ситуацию: лестница шириной метр двадцать. — Мгм? — Комфортная лестница? — Очень комфортная. — Очень. Однако Арсений не следит за разговором, он смотрит на пальцы Серёги, затем на его губы, а потом на то, как тот ухмыляется, заметив румянец на щеках Арсения. — И, смотри, по этой лестнице, одновременно два человека могут и подниматься, и спускаться. — Да сколько у тебя там человека будут жить? — Арсений не хотел, чтобы это прозвучало так ревниво, но… Ну, ладно, может, и хотел. Но Серёга умеет играть в эту игру даже лучше, чем Арсений. Потому что, честно говоря, это не игра. Это… Это то, что есть. Всё, что делает Серёга, включает в себя Арсения. Куда бы Серёга ни пошёл, Арсений идёт с ним. Даже не в переносном смысле. — Ну, допустим, ты… — в тот момент, когда Серёга это произносит, Арсений прекращает свою болтовню и замирает, уставившись на него, — Я пошёл спать. — А я? — А ты уже поспал и уже спускаешься. — Ну это стандартная ситуация. — И мы такие… — Серёга услышал Арсения и пытается сдержать очередную ухмылку, глядя на него. «Стандартная ситуация», блин. Что в этом «стандартного»? Арсений живёт с ним? Не просто несколько дней или месяцев? Не остаётся, а живёт. Раньше Серёга подшучивал бы над Арсением по этому поводу, но теперь, сидя на этом диване, и видя, как спокойно они оба болтают обо всём… Это уже не кажется таким уж нереальным. Но настоящая ревность Арсения проявляется, когда они продолжают смотреть отрывки со строительства, и там Серёга говорит про… Саню. — Кто такой Саня? — Арсений пытается сделать вид, что ничего не произошло, но то, как он слегка прикусывает нижнюю губу, вызывает у Серёги усмешку. — Строитель. Вот. Которого показывали. Серёга изо всех сил пытается сдержать громкий смех, когда видит, как Арсений, со своей стороны, (хотя и крайне безуспешно) пытается не откусить свои губы. Даже руки сжимаются в кулаки – о, эта глупая ревность старого доброго Арсения. Любимая. Нелепая. — Объяснить кто… тебе, а? — Нда… — шепчет Арсений, — Но, е-е-е-сли это уже… Е-е-е-сли все знаююююют… Дело не в том, что Арсений слушает. Серёга просто проговаривается — что-то про соседский дом, про какое-то соревнование между их и его строителями. Но кто, чёрт возьми, такой Саня и почему он так на Серёгу набрасывается? К чёрту все эти постройки, блять! Но потом… Потом есть другое. И тут нет места для глупой ревности. — Сергей Борисыч… — начинает Арсений, пытаясь подобрать слова, чтобы не быть слишком навязчивым и не проявлять свою тревогу так драматично, как он привык, когда дело касается Серёги, — Хотел спросить… Не затягиваете ли Вы процесс тем, что катаетесь там на всяких этих штучках… Серёга скрывает лёгкий румянец, потому что теперь ревность быстро переходит в ещё одно типичное для Арсения поведение — в панику. — Но не буду спрашивать! Это Ваша стройка… — Арсений изо всех сил старается, но сдаётся, — Но Вы понимаете, что Вы не соблюдаете технику безопасности? Крюк сорвётся, ударит Вас по голове… — Арсений сам замечает, что подсознательно почти кричит в тот момент, когда Серёга смотрит на него своими большими-большими глазами, поэтому его голос, так же инстинктивно, резко становится тише и ему срочно нужно пошутить, — …и Вы станете… глупым. Они всё так же смотрят видео и болтают, и чем дольше это продолжается, тем больше Серёга… тает. В конце, когда Арсений – наконец успокоившийся и заметно расслабившийся – откидывается на диван, Серёга не может удержаться и слегка придвигается к нему ближе, кладя руку ему за спину. Технически, на спинку дивана, но это настолько типичный жест школьника, пытающегося почти невинно обнять свою девушку, что Серёга даже не пытается это отрицать. Ловко двигается, на этот раз почти касаясь коленом колена Арсения, скользя их бёдрами друг по другу, когда Арсений говорит, что он «дизайнер», поэтому принёс подарок… — Извини! Дамы и господа… — теперь настала очередь Арсения краснеть, когда Серёга восторженно смеётся, глядя в камеру, — У нас в гостях не просто великий импровизатор и житель Санкт-Петербурга… — И коллектор! — Да! Это… невероятный, крутой, лучший в мире дизайнер футболок. — Ну ла-ла-ладно… Серёга хочет сказать Арсению, что, ладно, может быть, он немного (даже сильно!) преувеличил, но Арсений постоянно себя недооценивает. Несмотря на то, что футболки делает не Арсений, и это не совсем его дело. Всё дело в его идее и его энтузиазме. И, в конце концов, для Серёги важен именно Арсений. Они договариваются подарить подарки подписчикам – Серёга тому, кто первым ответит на его вопрос о постройках, а Арсений – тому, кто пошутит лучше всех. Затем оба плюют на ладони, чтобы пожать друг другу руки, но Арсений отмахивается со смущённой улыбкой. И затем видео… заканчивается. — Почему ты такой застенчивый, а? — Серёга кладёт руку на колено Арсения и приподнимается, почти касаясь его щеки носом. Арсений ухмыляется и раздвигает ноги и руки, словно приглашая Серёгу в свои объятия, — С каких это пор моя слюна такая отвратительная? — Ну, когда она в моём рту — нет. — Дурень. Серёга наклоняется в чужие объятия, тонет в мягкий розовый свитер и чуть не начинает мурлыкать, пока Арсений массирует ему затылок. — Сергуль? — Ой? — Чё хочется на день рождения? — Ну чё... — Чё? — Секса. Арсений заливается смехом, запрокидывая голову назад. Серёга, однако, не двигается, просто крепко-крепко обнимает Арсения за талию. Тот медленно снимает резинку с Серёгиного хвостика, затем проводит пальцами по его густым длинным волосам в молчаливом восхищении. — У нас концерт двенадцатого числа, помнишь? — когда Серёга лишь что-то бормочет в ответ, Арсений продолжает почти шёпотом: — А что, если… — Ты трахнешь меня в отеле? — Ох, Серёг… Это видео со стройки тебя так возбудили? — Я же инженер-электрик, Арсений Сергеевич, это у меня в крови. — Не совсем в твоей крови, но… — они оба смеются, и Арсений, хотя ему и очень неудобно, сгибается пополам и кладёт подбородок на Серёгин висок: — Но я останусь с тобой в Москве той ночью, хорошо? Я не позволю никому другому быть первым, кого ты увидишь в свой день рождения. — Технически, зная, как поздно мы заканчиваем концерты, меня мог бы первым поздравить и Стас. — Мог бы. Но не и трахнуть тебя, конечно. — Никогда не знаешь, — Серега начинает смеяться, когда Арсений в шутку хлопает его по плечу. Обработка видео ролика немного задерживается, Серёга загружает его только в конце ноября. Но ведь на дворе ноябрь! И, когда наступает полночь 13-го, к нему бежит Арсений, чуть не поскользнувшись на снегу, с маленьким тортиком, на который воткнута горящая свечка. Серёга, живо разговаривающий по телефону с сестрой, спешит закончить и задувает свечку. Он, конечно же, ожидает объятий от Арсения (которые и получает), и ладно, может быть, громкий поцелуй в шею (тоже тут же получает и его) — это уже традиция на каждый его день рождения, но… Когда Арсений грубо суёт Серёге маленький тортик в руки, затем хватает его за лицо, сжимает щёки, широко улыбается, шепчет ему в рот: «С днём ​​рождения, моё всё!» и целует с такой силой в губы, Серёга… задыхается. Затем, стараясь не дать торту упасть, обнимает Арсения другой рукой и расслабляется, позволяя чужому языку буквально поглотить его рот. Где-то там, всего в нескольких метрах от них, Дима спотыкается на чёрном выходе концертного зала. Антон, идущий позади него, врезается ему в спину, сосредоточившись на пачке сигарет в своих руках. — Что за… — ворчит Антон и инстинктивно сжимает плечо Димы, чтобы удержать равновесие на льду. Затем, как и Дима, замирает. Оба смотрят на своих двух коллег — коллег-мужчин — целующихся на улице. Смотрят и молчат. — Антош? — Дима начинает неуверенно шептать, но ответа сзади не следует. Огромная рука всё ещё тяжело давит ему на плечо, — Шаст? — Ау… — Почему ты этого со мной не дел-… — Поз, блять! — Антон пытается скрыть свой румянец за хмурым выражением лица, затем, осторожно удерживая равновесие, спускается по небольшой лестнице. Услышав ворчание позади себя, Арсений отступает назад, быстро целуя напоследок покрасневший нос Серёги. — Я говорил о торте, но… — Дима пожимает плечами, затем встречается взглядом с заплаканными от холода глазами Арсения и кивает с улыбкой, — …или не совсем.