Запотевшие очки

✦•┈๑⋅⋯ ⋯⋅๑┈•✦

***

2-3

Лепка осознания из глины для Джона.

⊹₊˚‧︵‿₊୨ᰔ୧₊‿︵‧˚₊⊹...⊹₊˚‧︵‿₊୨ᰔ୧₊‿︵‧˚₊⊹

— Сознание возвращалось к Джону не резко, не толчком, а медленно, как и мысли, которые сочились сквозь слои тёплого, беспробудного сна. Сначала.. ощущение. Тяжёлое и равномерное тепло на всей правой стороне груди, от ключицы до самых рёбер. Давление.. Не то чтобы неприятное, а.. заполняющее? Потом — запах. Чистый, чуть сладковатый запах спящей кожи, шампуня с чем-то травяным и.. его собственного геля для душа. Это смешение было настолько интимным, что Джон открыл глаза, ещё не отдавая себе отчёта, почему сердце вдруг забилось чаще.. Потолок и знакомые трещинки. Их комната.. И тогда он осознал источник тепла и тяжести.. Линч. Прижавшийся к нему всем телом. Голова — уткнувшись лбом прямо в ту впадину между грудной мышцей и плечом, где, как оказалось, идеально помещалась. Одна рука Линча была закинута через его живот, ладонь раскрыта, пальцы слегка согнуты, будто в полусне ища опоры.. Другая — поджата под себя. Его дыхание было ровным, глубоким, и каждым выдохом тёплый воздух струился по коже Джона, вызывая мурашки. Он спал так крепко, так беззаветно, что казалось — его и пушечным выстрелом не разбудишь. Джон замер. Полностью. Лежали тело к телу. Нога Линча, тонкая и прохладная, заправленная между его собственных, более массивных и тёплых ляжек. Его собственная рука, он только сейчас это осознал, лежала на спине Линча — не обнимая, а просто покоилась там, как на привычном месте.. Паника была первой. Быстрой и электрической искрой где-то в солнечном сплетении. Отодвинуться. Но тело отказалось слушаться. Оно было заворожено этой аномальной, невероятной теплотой. Этим чувством.. не одиночества. Пространство кровати, всегда казавшееся ему слишком большим, было заполнено до краёв. И это было хорошо. Пугающе хорошо. Джон скучал по тем "тайным" объятьям в палатке. Он повернул голову, стараясь не шелохнуться. Угольные волосы Линча были растрёпаны, несколько прядей упали на закрытые веки. Ресницы — длинные, тёмные, дрожали едва заметно во сне. Его губы, обычно поджатые в тонкую, нервную линию, сейчас были расслаблены, приоткрыты. Он выглядел моложе. Беззащитнее. И так.. на своём месте. Как, блять, встать? — пронеслось в голове Джона, единственная связная мысль во всём этом кавардаке ощущений. Если дёрнусь — то проснётся. Увидит, что мы вот так лежим.. Испортит всё. Это «всё» было чем-то хрупким и важным, что Джон не мог назвать, но яростно не хотел терять. Он просто смотрел. Следил, как поднимается и опускается грудная клетка под тонкой тканью майки. Вдыхал этот странный, гипнотизирующий запах — не его и не чужой, а общий. И где-то глубоко, под грудью, что-то сладко и мучительно ёкнуло, разливаясь теплом по всему телу, совсем непохожим на жар паники. И тут зазвонил лагерный будильник — пронзительный, металлический звук, режущий утреннюю тишину. Линч вздрогнул, как от удара током. Его тело напряглось, пальцы на животе Джона непроизвольно вцепились в ткань его футболки. Он открыл глаза. Сначала мутные, несфокусированные, полные детского недоумения. Потом сознание проступило в них, как проявитель на фотоплёнке, и они стали ясными, глубоко синими и испуганными. Он увидел, где находится. Увидел свою руку на Джоне. Увидел их переплетённые ноги. Он отпрянул так резко, будто обжёгся, откатился к самому краю своей кровати, почти свалившись. Его лицо залила густая, алая краска. — Ты… почему ты смотришь? — выдохнул он, голос сиплый от сна, но в нём уже звенела знакомая Джону нота панической защиты. Джон, лишённый его тепла, почувствовал внезапный, нелепый холод. Он сел, потянулся, изобразив спокойную, даже немного сонную небрежность. Внутри всё переворачивалось. — Не смотрел я, — сказал он, и его собственный голос прозвучал хрипло. — Думал, как встать, чтоб тебя не будить. Ты так прилип, будто клеем нас обмазали.. Ложь вышла удивительно гладкой. Но в ней была и правда — он действительно думал об этом. Просто это было далеко не первое, что было в его мыслях.. Линч молча сглотнул, его взгляд метнулся к своей кровати, к двери, куда угодно, только не на Джона. Он кивнул, коротко, резко, и, не сказав больше ни слова, сполз с кровати и направился к своему шкафу. Его спина в тонкой майке была прямая и напряжённая, уши всё ещё горели. Джон наблюдал, как тот натягивает шорты. Движения были резкими, смущёнными. И почему-то в этот миг Джон заметил не тонкость его талии или бледность кожи, а изгиб.. Чёткую, упругую линию ягодиц, обтянутую тёмной тканью. Взгляд зацепился, будто наткнувшись на что-то важное, и на секунду в голове пронеслось: А ведь.. симметрично.. Потом сознание догнало, и он резко отвернулся, почувствовав, как по его собственным щекам разливается странный жар из старых времён. Что за хуйню я несу? «Симметрично». С ума сошёл что-ли бля. — Я в душ, — буркнул Джон, поднимаясь и направляясь в ванную, чтобы скрыть внезапную неловкость. Он не закрыл дверь. Не то чтобы специально.. Просто.. не подумал. Вода, горячая и почти обжигающая, смыла остатки сна и первую, самую острую волну смущения. Он стоял под струями, закрыв глаза, и в голове, сквозь шум воды, проигрывался короткий фильм: тяжесть на груди, растрёпанные волосы, синие глаза, полные утреннего испуга.. и тот взгляд на изгиб, который он сам себе не мог объяснить. Он вымыл голову с особым рвением, будто пытался смыть не грязь, а навязчивые мысли. Когда он вышел, обёрнутый в полотенце, Линч уже был почти одет — в свои неизменные простые шорты и серую футболку. Он стоял у тумбочки, нащупывая что-то в кармане, и его профиль в утреннем свете, падающем из окна, был сосредоточенным и спокойным. Джон провёл взглядом по его спине, плечам и затылку.. — Будим лентяев? — спросил Джон, натягивая собственные вещи. Линч кивнул, не оборачиваясь. — Они, наверное, уже сами встали. Но проверить стоит думаю.. Их шаги по коридору снова были в унисон. Этот новый ритм, установившийся будто сам собой, всё ещё удивлял Джона. Раньше он шёл впереди, один, а Линч где-то сзади, стараясь не привлекать внимания. Теперь они были плечом к плечу, и пространство между ними измерялось не метрами, а сантиметрами, и даже эти сантиметры казались слишком большими.. Джону так нравилось как Линч легко забыл старые обиды.. Фокс и Винс, как и предполагалось, уже бодрствовали, но выглядели так, будто их подняли посреди ночи. Комната друга пахла носками и потом. — О, наши неразлучные, — крякнул Фокс, увидев их в дверях. — Заткнись, Фокс, — беззлобно бросил Джон, но внутри что-то ёкнуло от слова «неразлучные». — Идите умывайтесь и мойтесь, от вас разит как от барака после дежурства. Винс лишь молча поднял палец в знак приветствия — вчерашнюю, глупую «клятву». Джон в ответ повторил жест, и ему вдруг стало тепло. Зарядка под палящим, уже по-летнему агрессивным солнцем была мучением. Лили, сияющая и неугомонная, заставляла их прыгать и приседать с такой энергией, что Джон к концу чувствовал, как пот ручьями стекает по спине. Он украдкой наблюдал за Линчем — тот выполнял упражнения с сосредоточенной, почти механической точностью, лицо было каменным, но на лбу и верхней губе выступили мелкие капельки пота. Он ловил себя на том, что следит не за правильностью, а за тем, как тень от ресниц падает на его щёки, как капля пота скатилась с виска и исчезла в воротнике футболки. Завтрак в столовой был шумным и пахнущим сладкой манной кашей, от которой Джона слегка подташнивало. Он ел автоматически, слушая, как Фокс и Винс спорят о вчерашней игре. Линч сидел рядом, молча ковыряя кашу ложкой, изредка вставляя короткое, но точное замечание. Джон смотрел на его руки — длинные пальцы, обхватывающие ложку, выступающие костяшки. Пианино, — подумал он. Этими руками. И тут, как всегда, наступила тишина. Болтон поднялся на своё возвышение. Его лицо сегодня сияло не спортивным азартом, а каким-то глубоким, почти отеческим удовлетворением. Появляется Болтон? Значит что-то интересное.. — Дорогие друзья, обитатели «Сердца Леса»! — начал он, и его голос, бархатный и убедительный, заполнил зал. — Наши дни здесь — это не просто череда мероприятий. Это созидание. Созидание дружбы, памяти, себя. И сегодня я хочу познакомить вас с искусством, которое есть чистейшая метафора этого созидания. Искусством, где бесформенная, податливая масса под вашими руками обретает душу, характер, предназначение. Сегодня к нам в гости прибыла замечательная женщина, моя давняя подруга и настоящий мастер своего дела — Ирина Викторовна. На сцену поднялась женщина. Ей было за пятьдесят, но в ней была та осанка и спокойная сила, которые не зависят от возраста. Волосы, собранные в небрежный, но элегантный пучок, седые пряди на висках. Просторное льняное платье, перепачканное в каких-то причудливых, благородных пятнах глины. Руки — сильные, с коротко остриженными ногтями, пальцы, казалось, хранили память о тысячах форм, которые они создали. — Здравствуйте, — сказала она, и её голос был низким, тёплым, как пыльца в ромашках под летним солнцем. — Болтон немного приукрашивает. Я не волшебница. Я просто люблю глину. Люблю её молчание, её послушность и её строптивость. Люблю момент, когда под пальцами рождается то, чего не было секунду назад. Тридцать лет назад я впервые зашла в гончарную мастерскую, потому что мне было одиноко и нужно было куда-то деть руки. Я села за круг, прикоснулась к холодной, мокрой массе… и забыла о времени. Глина научила меня терпению. Она не прощает спешки. Только уважение и диалог. Она научила меня, что любая трещина, любой изъян — не ошибка, а особенность. История и шрам, который делает вещь уникальной. Сегодня я поделюсь с вами этим диалогом.. Она говорила негромко, но в столовой стояла такая тишина, что слышно было жужжание мухи у окна. Джон слушал, и слова падали в какую-то тихую, незаметную до сих пор часть его сознания. Любая трещина — не ошибка, а особенность. Он посмотрел на Линча.. Тот слушал, затаив дыхание, его глаза были широко открыты, в них горел тот самый огонёк — жажды знания, погружения в процесс. Он сидел на краешке стула, слегка наклонившись вперёд, и вся его поза кричала: Я хочу это с Линчем, а что идея же. — К сожалению, — продолжала Ирина, — за один раз всех не объять. Поэтому мы будем работать по отрядам, от младших к старшим. Сейчас ко мне отправляется пятый отряд, наши самые юные творцы. Четвертый и третий жду вас сразу после пятого. Первый и второй отряды — ваша очередь наступит уже после тихого часа. До этого времени — наслаждайтесь утром, набирайтесь впечатлений. Объявление закончилось. Поднялся шум, звон посуды, топот ног. Лили, уже сияя от предвкушения, сгребла свой отряд. — Вы слышали? Это же потрясающе! — воскликнула она. — Мы идём в лес. Не просто так, а с миссией, а как иначе! У каждого из вас есть время до обеда. Ищите красоту. Не обязательно большую. Маленькую. Ту, что отзовётся именно в вас. Поняли? Пойдёмте тогда скорее!       Лес встретил их густым, зелёным дыханием, в котором смешались запах хвои, нагретой смолы, влажной земли и чего-то цветущего, сладкого и неуловимого. Солнце пробивалось сквозь купол листвы пятнами, которые колыхались на земле, как золотые блики на воде. Было тихо, только стрекот кузнечиков да отдалённый шум реки. Отряд рассыпался по тропинкам, парочками и поодиночке. Фокс и Винс сразу куда-то пропали, вероятно, в поисках не красоты, а укромного местечка, чтобы покурить. Джон остался стоять рядом с Линчем, который замер на опушке, вглядываясь в зелёную чащу. — Ты в лесах как? — спросил Джон, стараясь, чтобы голос звучал обыденно. — Ориентируешься? А то я, честно, только от корпуса до столовой дорогу помню. Линч обернулся, и в его глазах мелькнуло удивление, а потом — та самая, едва уловимая, смущённая улыбка, которая заставляла что-то ёкать у Джона под рёбрами. — Более-менее. Люблю гулять один. — Вот и хорошо, — сказал Джон. — Погуляешь не один. То есть.. вместе. А то я, того, заблужусь. И поможешь поискать эту… красоту. Для вдохновения, значит.. Он сам слышал, как неуклюже это вышло. Как будто он пятилетний, который боится отстать от группы. Но Линч лишь кивнул, и улыбка стала чуть шире, чуть увереннее.. — Давай. Они свернули с основной тропинки, углубившись в прохладную тень под старыми елями. Земля здесь была усыпана рыжей хвоей, мягкой и пружинистой под ногами. В воздухе пахло грибами и сыростью. Линч шёл впереди, но не спеша, оглядываясь, будто проверяя, идёт ли Джон. Его движения в лесу были другими — более плавными, осторожными, он не ломал веток и не шумел. — Смотри, — вдруг сказал он, останавливаясь и приседая. Джон подошёл, наклонился. Между корней, в ковре из мха, рос крошечный гриб. Не простой, а какой-то сказочный — ярко-оранжевая шляпка, покрытая мельчайшими, будто бархатными, чешуйками. Он был так мал, что его можно было раздавить, не заметив. — Красивый, — произнёс Джон, и сам удивился искренности. Он никогда не замечал таких деталей. — Лисичка, — тихо сказал Линч. — Только очень молодая. Их тут целая семья. — Он показал пальцем, и Джон разглядел ещё несколько таких же оранжевых пятнышек, прятавшихся в тени. Он не стал срывать гриб. Просто посмотрел, потом выпрямился. Линч уже пошёл дальше, и Джон последовал за ним, и это «следование» не было унизительным, как бы он посчитал раньше. Оно было уже привычным?.. Как будто он наконец-то увидел проводника в стране, где сам был слеп. Они вышли на солнечную полянку, усыпанную полевыми цветами — синими колокольчиками, белой ромашкой, чем-то жёлтым и пушистым. Пчёлы гудели в воздухе тяжёлым, сонным гудением. Линч присел на корточки у края, раздвинул стебли и осторожно сорвал один колокольчик. Он был идеальной формы, хрупкий, почти прозрачный на свету. — Форма, — сказал Линч, как бы про себя. — И цвет. Можно попробовать повторить в глине.. — А зачем повторять? — неожиданно для себя сказал Джон, прислонившись к стволу берёзы. — Сделаешь свою форму. Которая будет напоминать о этой. Но будет твоей. Линч поднял на него взгляд. Солнце било ему прямо в лицо, и он прищурился, но в глазах было не смущение, а какое-то глубокое, задумчивое понимание. — Да. Наверное.. Джон отвёл взгляд, внезапно осознав, что сказал что-то слишком умное, почти как Болтон.. Он почувствовал жар на щеках, но на этот раз не от стыда. Он начал искать сам.. Не зная, что именно. Руки сами потянулись к гладкому, отполированному водой камню, лежавшему у ручья. Он был тёплым от солнца, с прожилками, похожими на карту неизвестных земель.. Потом он увидел кусок коры, обгоревший с одной стороны, будто переживший пожар, а с другой — покрытый изумрудным мхом, мягким, как плюш. Он брал эти вещи, ощупывал их, клал в карманы шорт. Это было похоже на собирание доказательств. Доказательств чего — он не знал.. Линч тем временем набрал целую пригоршню сокровищ: перо сороки, блестящее на солнце сине-зелёным отливом; шишку, у которой чешуйки оттопыривались, как лепестки экзотического цветка; несколько круглых, плоских камешков с реки.. Они почти не разговаривали. Но тишина между ними была иной, нежели раньше. Не пустой и напряжённой, а нежной чтоли.. Шорохом листьев, жужжанием насекомых, их собственным дыханием, которое будто постепенно начало синхронизироваться.. Джон ловил себя на том, что просто наблюдает за Линчем. За тем, как тот наклоняется, как прядь чёрных волос падает ему на лоб, и он откидывает её назад нетерпеливым движением. За сосредоточенной складкой между бровями, когда он что-то рассматривал. За тем, как его пальцы, длинные и ловкие, осторожно прикасались к хрупким лепесткам или мху, будто боялись нарушить их совершенство.. И снова, как тогда утром, а потом у бассейна, в груди у Джона зашевелилось что-то тёплое, беспокойное и сладкое. Что-то, что заставляло его не просто смотреть, а видеть что-ли. Видеть не «странного тихоню Линча» каким его многие считали, и сам Джон изначально, а.. человека. Со своей вселенной внутри.. Со своей красотой, которую он собирал по лесу, как драгоценности.. — Пора, наверное, — наконец сказал Линч, оглядевшись. — Лили ждёт.. Классно погуляли, я даже не заметил как прошло уже столько времени.. Джон кивнул. Его карманы оттягивали шорты. Он был нагружен не камнями и корой, а чем-то другим. Ощущениями. Картинками. Его профиль на солнце. Его пальцы на мху. Его тихий голос, говорящий «лисичка».. Они пошли обратно, и на этот раз шли рядом. Молча, нежно и глупо. Они наслаждались друг другом.       Обед прошёл в приглушённом гуле усталости и предвкушения. Воздух в столовой был густ от запаха тушёной картошки и компота, но Джон ел почти не замечая вкуса. Его карманы, полные лесной добычи, оттягивали шорты, напоминая о чём-то важном, о тишине под елями, о сосредоточенном профиле на фоне зелени.. Линч был таким милым сегодня.. Уже в комнате царила полуденная, сонная тишина, нарушаемая только жужжанием мухи о стекло. Линч осторожно высыпал свои находки на покрывало своей кровати: перо, шишку, камешки, увядший уже колокольчик. Джон сделал то же самое, и между их кроватями образовались два маленьких, нелепых музея. — Зачем тебе обгоревшая кора? — тихо спросил Линч, указывая на самый крупный экспонат Джона. Тот взял её в руки, ощущая шершавость угля и бархатистость мха. — Не знаю. Контраст, наверное. Сгорело, но жизнь пробилась. Красиво и ээ.. по философски! Он сам удивился своим словам. Он никогда так не думал.. Линч внимательно посмотрел на кору, потом на него. — Да. Красиво. А у меня… — он взял в руки гладкий камень с прожилками. — Он напоминает реку. Будто волны хуй знает.. Время в камне застряло.. Джон смотрел, как его пальцы водят по прожилкам, и представлял, как те самые пальцы бегут по клавишам, извлекая ту самую грустную, красивую мелодию. Он спросил: — А перо? Линч поднял его, и перо заиграло на свету сине-зелёным огнём. Они говорили тихо, почти шёпотом, будто боялись спугнуть хрупкую нить понимания, протянувшуюся между ними. Это было обменом кусочками вселенных. Джон показывал свой круглый, плоский камень: «Он идеально ложится в ладонь. Как будто создан для этого». Линч кивал и показывал шишку: «А это — будто щит.. Каждая чешуйка закрывает семя. Суровая снаружи, и нежная внутри». Они не смотрели друг другу в глаза. Смотрели на предметы в своих и чужих руках. И через эти предметы видели друг друга. Джон чувствовал, как что-то в нём растекается — тёплое, спокойное, глубокое, как вода в лесном омуте. Резкий стук в дверь разрезал этот мирок. — Подъём, спящие красавицы! Мастерская ждёт! — прозвучал голос Лили за дверью. Они вздрогнули, как пойманные на чём-то запретном. Быстро собрали свои «сокровища» в сумки. Их взгляды встретились на секунду — и в глазах Линча Джон увидел то же самое, что чувствовал сам: лёгкое сожаление, что этот тихий, интимный обмен закончился.. Мастерская располагалась рядом с театром. Прохладный, влажный воздух пахло сырой землёй, водой и чем-то минеральным, древним. Глина. Длинные столы были застелены клеёнкой, на них стояли вёдра с мокрой серо-коричневой массой, миски с водой, стеки, губки. Ирина ходила между столами, её платье сливалось с окружающей обстановкой, будто она и была частью этого подземного царства. Второй отряд уже копошился за столами. Ирина, увидев новых гостей, улыбнулась той же спокойной, всепонимающей улыбкой.. — Проходите, найдите своё место. Сегодня мы не будем крутить гончарный круг — это для посвящённых. Сегодня — лепка. Руками. Самый честный разговор с материалом. Запомните сразу: глина не любит суеты. Она чувствует вашу неуверенность, ваш гнев и вашу спешку. Дышите спокойно. Чувствуйте её температуру, её влажность. Вы не создаёте её. Вы помогаете ей стать тем, чем она хочет стать. Джон ткнул Линча локтем. — Давай вместе что-то сделаем. Одно на двоих. А то эти, — он кивнул на Фокса и Винса, устроившихся в другом конце зала, — опять своё замкадье устроят. Линч кивнул, и в его глазах мелькнуло одобрение. — Да давай! Они сели рядом, отгородившись от остальных высокими спинками стульев и своим собственным, уже привычным, микрокосмосом. Перед каждым лежал ком глины, размером с крупную картофелину. Холодный, влажный, инертный. — Начните с простого, — говорила Ирина, обходя их. — Согрейте её в ладонях. Разомните. Поймите, какая она. Пластичная? Суховатая? Послушная? Упрямая? Это знакомство. — Бодро перечислила женщина. Джон взял свой ком. Глина была прохладной и податливой, но внутри чувствовались мелкие, твёрдые крупинки. Он начал мять её, как тесто, чувствуя, как масса становится теплее, однороднее и послушнее. Рядом Линч делал то же самое, его движения были более плавными, исследовательскими. Он не мял, а скорее ощупывал, вдавливал пальцы, изучал отдачу. — О чём думаешь? — спросил Джон, просто чтобы что-то сказать. Чтобы заглушить странное, нарастающее в тишине напряжение. Линч взглянул на него, потом на свою глину. — Думаю.. о том, что она похожа что-то незавершённое. Будто от меня зависит судьба этого куска. Глубокомысленно. Джон хмыкнул. — У меня пока что похоже на мокрую землю. Он сосредоточился на процессе. Скатал шар. Потом начал вдавливать в него большой палец, формируя чашу. Это было просто. Руки работали, а голова… голова начала отключаться от инструкций Ирины, от шёпота соседей, от всего. В ней оставался только гулкий, просторный вакуум, в котором плавали обрывки утра, леса, тихого часа. И в эту тишину, в этот вакуум, хлынули мысли. Не мысли даже — обломки. Осколки зеркала, сложившегося в лицо, которое он отказывался узнавать..       Автобус. Первый день. Зной, вонь бензина и пота. Он сел сзади, раскинулся, наблюдая, как загружается толпа. И тогда увидел его. Высокого, худого, бледного, в чёрной футболке, с наушниками в ушах. Линч прошёл, глядя на всех, отозвал его, уселся.. а после и заснул.. И Джон.. Джон не отводил взгляда. Не потому что тот был странный. А потому что.. потому что черты его лица были какими-то не мужскими, а.. точными. Чёткими. Как вырезанные. И когда автобус тронулся, и солнце упало на его профиль, осветив длинные ресницы и резкую линию скулы, у Джона в груди что-то ёкнуло. Непривычно.. Он списал это на дурноту от жары. Но смотрел. Пока тот спал, он смотрел на него. И когда Линч проснулся и их взгляды на секунду встретились, Джон резко отвернулся, почувствовав жар на щеках, как будто его поймали на чём-то постыдном, от чего он загневался тогда. Пальцы вдавились в глину слишком глубоко. Чаша получилась кривой. Джон с силой сжал ком, разровнял, начал заново.. И потом. «Смотри-ка, там педик пришёл». «Чего надо а?». «Ты на дискотеку-то пойдёшь, или опять в углу грустить будешь?». Зачем? Зачем он постоянно цеплялся к нему.. и не столь важно что мысленно.. Зачем искал его взгляд в столовой, на линейке? Чтобы унизить? Не то чтобы.. Унижать можно было кого угодно — были и послабее, и посмешнее. Но он цеплялся именно к Линчу. Потому что тот.. реагировал. Не лебезил и не огрызался. Он сжимался, молчал, а в его синих глазах вспыхивала такая сложная, глубокая боль и злость, что это было.. завораживающе. Как игра на скрипке — ты проводишь смычком, а в ответ рождается звук, который ты не можешь воспроизвести сам. Он его провоцировал. Чтобы получить отклик. Любой. Потому что этот отклик был важен. Потому что без него что-то в самом Джоне замирало. Он называл это «педиковатым видом», «голубой натурой». Но даже тогда, в самой грубой своей шутке, он никогда по-настоящему не верил, что Линч.. такой. Он просто не знал других слов, чтобы описать ту хрупкость, ту нездешность, которая его одновременно раздражала и притягивала, как магнит. Он не был гомофобом. Ему было плевать, хоть и обзывал педиком. В его районе был парень, открыто живший с мужчиной, и все давно привыкли. Проблема была не в Линче. Проблема была в нём, Джоне, который, глядя на эту хрупкость, чувствовал не презрение, а.. желание что-ли. Непонятное, смутное. Желание то ли сломать её, то ли защитить. Или и то, и другое сразу. Глина в его руках стала липкой от пота. Он окунул пальцы в миску с водой, но руки дрожали. Он украдкой взглянул на Линча. Тот сосредоточенно лепил стенки своей чаши, тонкие, почти прозрачные. Его профиль был обращён к работе, губы поджаты в тонкую линию концентрации. Капелька пота скатилась по его виску. Друзья. Что делают друзья? Тусят. Пьют. Дерутся. Ходят на девочек смотреть. Обнимаются похлопыванием по спине, грубыми затрещинами. Они не спят в обнимку. Они не просыпаются с ощущением чужого дыхания на своей коже и не лежат, боясь пошевелиться, чтобы не разрушить этот идеальный момент. Они не запоминают запах волос друг друга — чистый, травяной, с оттенком его собственного геля. Они не думают об этом запахе посреди дня, просто так, и от этого думанья в груди не становится тепло и страшно одновременно. Друзья не отказываются от дискотеки, от всеобщего веселья, чтобы сидеть за театром в темноте с чужим, рыдающим от паники человеком. Не суют ему в дрожащие пальцы свою последнюю сигарету, хотя сами хотели курить. Не сидят молча, плечом к плечу, слушая, как его дыхание выравнивается, и чувствуя, как эта тишина и это соприкосновение значат больше, чем любой танец, любой флирт с любой девушкой.. «Ты… как?» — тихий, настороженный голос пробился сквозь гул в ушах.. Джон вздрогнул. Линч смотрел на него. Его синие глаза были полны вопроса. Он отвлёкся от своей глины. — Что? — выдавил Джон. Его собственный голос прозвучал чужим и хриплым. — Ты очень тихий. И.. лицо какое-то странное. Всё в порядке? Лично. Лично он, Джон, никогда. Никогда не стоял стеной перед кем-то. Не рычал угрозы, глядя в глаза таким как Артём, не чувствуя ничего, кроме холодной, чистой ярости на того, кто посмел причинить боль.. хоть кому-то. Не шептал на ухо перед заплывом обещания, которые были больше, чем просто поддержка. «Я буду играть ради тебя». «Считай, что каждый мой бросок — это благодаря тебе». Что это было, если не.. посвящение? Он никогда никому ничего не посвящал. Никогда не смотрел на кого-то после победы и не подмигивал, вкладывая в этот жест всю вселенную понимания, которую они делили только вдвоём. Никогда не ловил себя на том, что ищет в толпе одно-единственное лицо, и когда находит — всё внутри замирает, а потом расцветает таким безумным, неконтролируемым облегчением, что аж дышать тяжело. — Всё норм, — сказал Джон, и слова были липкими, как глина в его руках. — Просто хочу сделать и выйти отсюда поскорее. Душно.. Он солгал. Было не душно. Было тесно. От мыслей. Они напирали, ломились в череп, требовали признания. Он ускорил движения. Его фигура была бесформенной, кривой, но он уже не старался её исправить. Он вдавил в неё другой ком глины, начал формировать что-то ещё. Его пальцы двигались с лихорадочной, почти агрессивной скоростью. Он должен был закончить. Сейчас же. Остаться наедине с этим чудовищем, которое рвалось наружу. И это.. это не дружба. Дружба не смущает так. Не заставляет кровь приливать к лицу от случайного касания. Не заставляет украдкой разглядывать губы, задаваясь вопросом, каковы они на ощупь. Не заставляет сердце колотиться, как сумасшедшее, когда тот просто смотрит на тебя своими большими, синими, всё понимающими глазами. Это не дружба. Это что-то другое. Что-то, чего он боялся назвать даже в самых потаённых мыслях. Потому что если назвать — всё рухнет. Его мир, его представление о себе, о том, кто он есть. Здоровый, сильный, простой парень из рабочих, который любит скрипку, да, но это так, баловство. Которому нравятся девушки. Которому нравилось с девушками. И это правда. Он не врал себе. Ему нравились их мягкость, их смех, их запах. Он получал удовольствие. Так что это? Что за хуйня творится в его голове и в его груди каждый раз, когда рядом этот долговязый, бледный, молчаливый псих с угольными волосами? Его руки, почти без участия сознания, разделили бесформенную массу на две части. Одну он сделал темнее, добавив воды и размазав её, другую оставил светлее. Он слепил два заплатанных, грубых полукруга. Вдавил их друг в друга. Получился грубый, неуклюжий круг, разделённый волнистой линией. В одном полукруге — тёмная точка. В другом — кусочек светлой глины. Инь-ян. Простейший символ. Противоречие и единство. Мужское и женское. Свет и тьма. Он и Линч. Мысль ударила с такой силой, что у него перехватило дыхание. Он смотрел на эту грубую поделку, и она была зеркалом. Зеркалом его внутреннего мира, который только что взорвался и сложился в новую, чудовищно ясную картину. Бисексуальность..? Слово прозвучало в голове не как чужое, а как ключ, щёлкнувший в замке, который он годами игнорировал. Всё встало на свои места. Не как озарение, а как приговор. Окончательный и бесповоротный.. Паника нахлынула не истеричной волной, а ледяным, тошнотворным потопом. Он почувствовал, как холодеют кончики пальцев, хотя они были в глине. Как сердце сначала замерло, а потом рванулось в бешеную, неровную скачку. В ушах зазвенело. Что обо мне подумает Линч? Этот вопрос был самым острым. Острее, чем родители, общество и друзья. Потому что Линч был здесь. Потому что он уже видел его странным, но такого не видел. Он отвернётся. Он испугается. Он подумает, что все эти дни Джон что-то замышлял, вынашивал какие-то пошлые планы. Их хрупкий, только что отстроенный мир рассыплется в прах.. — Ирина Викторовна, — его голос прозвучал громко, грубо, перекрывая тихий гул мастерской. — Я.. мне нехорошо. Можно в медпункт? Он встал, не глядя на Линча. Его колени подкосились, но он удержался. Вся мастерская смотрела на него. Ирина подошла, её взгляд был оценивающим, проницательным. Она увидела не бледность, а дрожь в руках, стеклянный, бегущий куда-то вдаль взгляд. — Конечно, иди. Ты знаешь, где? Джон кивнул, не в силах выговорить ни слова. Он бросил последний взгляд на свой грубый инь-ян, на Линча, который смотрел на него широко раскрытыми, полными тревоги глазами. Потом развернулся и почти побежал к выходу, спотыкаясь о ножки стульев. Ему нужно было выбраться. Из этого подвала, из-под этих взглядов, из самого себя.. Коридор был пустым, прохладным.. Он прислонился к стене, закрыл глаза, пытаясь отдышаться. В груди бушевала война. Отрицание.. нет, не может быть, это просто сильная дружба, я просто запутался.. Гнев.. на кого? на себя? на Линча за то, что он вообще существует?, Торг.. ладно, допустим, это так. Но никто не узнает. Никогда. Я просто буду… буду как есть, но молчать, Депрессия.. всё кончено. Всё, что было построено, было иллюзией. Он никогда не примет этого. Никто не примет.. И сквозь всё это — первые, робкие, но неотвратимые проблески принятия.. но это же правда. Это я. Все эти взгляды, эти мысли, эта потребность быть рядом, защищать, чувствовать… Это же и есть оно.. Он добрался до медпункта, едва помня дорогу. Медсестра, женщина лет сорока с усталым, добрым лицом, сразу насторожилась. — Что случилось, парень? Упал? Ударился? — Нет, — прохрипел Джон, опускаясь на кушетку. Его трясло. — Тревога. Паника. Не могу.. дышать нормально. Она измерила пульс, посветила в глаза фонариком. — Да, тахикардия. Руки ледяные. Скачки давления, наверное. Бывало раньше? Он помотал головой. Никогда. Он был здоров, как бык. Все болезни были от нервов. От того, что он только что узнал о себе. Медсестра дала ему маленькую белую таблетку и стакан воды. — Выпей. Это лёгкое успокоительное. Поможет снять острый приступ. Полежи.. Таблетка была горькой. Он проглотил её, лёг на прохладную клеёнку, уставившись в потолок. Мысли не утихали. Они кружились теперь вокруг новых осей: Родители. Отец, грубоватый, но справедливый сантехник. Мать, добрая, вечно переживающая. Что они скажут? «Сын, мы тебя любим любого», — хотелось верить. Но в их мире таких вещей не было. Вообще.. Общество. Ребята во дворе. Фокс и Винс. Фокс, который постоянно шутил про «твою половинку». Он шутил, не зная, насколько близок к правде. Что будет, если узнает? Отшатнутся? Начнут стебать по-другому, злее? Или.. или ничего не изменится? Он не знал. Он был в полной, абсолютной темноте. Пришёл Болтон. Не спрашивая, он сел на стул рядом, его присутствие было таким же плотным и успокаивающим, как тогда у бассейна. — Джон. Ирина сказала, ты ушёл посреди процесса. Что случилось? Джон сжал зубы. Глаза застилали предательские слёзы. Он зажмурился, резко покачал головой. — Нет. Просто словил старое. Не хочу говорить.. Болтон помолчал. Потом вздохнул. — Хорошо. Не хочешь — не надо. Но оставаться в мастерской или на общих мероприятиях в таком состоянии нельзя. Тебе нужно побыть одному. Отдохнуть. Иди в комнату. Попробуй поспать. Лекарство поможет. Дайте ему ещё одну на всякий случай. Джон кивнул, не открывая глаз. Он чувствовал, как лёгкая, ватная тяжесть начинает растекаться по телу от таблетки, эффект плацебо скорее, ибо оно не могло так быстро действовать. Паника отступала, или нет.. Всё ещё оставляя после себя пустоту, усталость и тяжёлое, гулкое одиночество. Он побрёл в корпус, пошатываясь, как пьяный. Комната встретила его знакомыми запахами и тишиной. Он закрыл дверь, прислонился к ней спиной и закрыл глаза. Одиночество было не избавителем, а новой пыткой. В тишине мысли звучали громче. Он достал телефон. Написал в общий чат с Фоксом и Винсом: «Всё окей. Просто прихватило. Отдыхаю в комнате. Не грузитесь». Ответ пришёл почти мгновенно. Фокс: Чё случилось-то? На глину аллергия?)) Винс: Серьёзно что ли? Нужно что-то? Джон: Серьёзно. Ничего не нужно. Просто отлежусь. Фокс: Понял. Выздоравливай, богатырь. А то без тебя скучно. Винс: Держись. Он хотел написать Линчу. Но.. у него не было номера Линча. Они никогда не обменивались. Эта простая, бытовая деталь вдруг показалась ему чудовищной, символичной пропастью. Он был так близко, они спали в одной комнате, делили тишину и панику, а у него не было его номера. Таблетка действовала, но тревога, теперь тихая, фоновую, не уходила. Он начал ходить по комнате. Взад-вперёд. Как зверь в клетке. Ему нужно было знание. Подтверждение. Чтобы он не был одним-единственным сумасшедшим в мире.. Он сел на кровать, зашёл в интернет. Набрал в поиске с дрожащих пальцев: «Как понять, что ты бисексуал». Потом: «Бисексуальность это нормально». Потом: «Истории бисексуалов». Он читал. Впитывал. Форум за форумом, статью за статьей. Истории людей, которые любили и мужчин, и женщин. Которые годами отрицали это, боялись, чувствовали себя неполноценными, «ненастоящими» ни для геев, ни для гетеросексуалов. Которые проходили через тот же самый ураган отрицания, гнева, страха.. Которые, в конце концов, принимали себя. И их жизнь не заканчивалась. Она становилась.. сложнее, но и полнее. «Это нормально. Ты не один. Ты не сломаный». Эти слова, написанные незнакомцами, действовали сильнее таблетки. Они не снимали тревогу, но давали ей контекст. Давали имя. Бисексуальность это не проклятие и не болезнь. Просто.. ориентация. Часть личности. Джон откинулся на подушку, закрыл глаза. В комнате было тихо, только доносились приглушённые голоса ребят с улицы, играющих в волейбол. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь штору, пылился в воздухе. Он глубоко вздохнул. И впервые за этот час мысль не вызвала приступа паники: Да. Я — бисексуал. Принятие было не радостным, а усталым. Как финиш после изнурительного марафона. Да, он такой. Ему нужно время, чтобы с этим жить. Чтобы понять, как говорить с родителями.. если вообще говорить. Как быть с друзьями.. Но это факт. Как цвет глаз. Как рост.. И тогда, на гребне этой усталой, медикаментозной ясности, его накрыла новая волна. Но не паники. А чего-то иного. Острого, жгучего, навязчивого. Линч. Мысль о нём теперь была окрашена в новые, яркие, опасные цвета. Это не просто симпатия, не просто дружба. Это.. влечение. Романтическое? Сексуальное? И то, и другое? Он представил его лицо.. Его руки.. Его запах.. И тело отреагировало прежде разума. По нему разлился жар, не связанный с температурой в комнате. Он почувствовал сухость во рту. Ему стало душно.. Он встал. Действовал на автопилоте, подогнанном таблеткой и этим новым, странным, жгучим позывом. Он подошёл к шкафу Линча. Открыл его.. Запах ударил в нос. Чистый, простой — стиральный порошок, хлопок, и что-то ещё, неуловимое, индивидуальное. Его. Джон взял одну из сложенных футболок, поднёс к лицу и глубоко вдохнул. Да, это он. Тот самый запах, который он чувствовал утром, когда тот прижался к нему. Запах безопасности и желания. Он стонал тихо, сам того не осознавая, то ли от слёз скорби, то ли от освобождения. Он нюхал футболку, потом другую, проводил по ним пальцами, представляя, как эта ткань облегает его тело. Потом подошёл к его кровати. Упал на неё лицом в подушку. Здесь запах был сильнее. Смесь шампуня, чистой кожи и того самого, неуловимого Линча. Он вжался в подушку, обхватил её руками, закрыл глаза и представил. Не откровенные картинки. Просто.. присутствие. Линч, лежащий здесь, рядом. Его спина, его дыхание. Линч, прижавшийся к его груди, как тем утром, но не во сне, а в сознании, в полном взаимном понимании. Его чёрные волосы на его рыжих.. Его рука на его животе. Тепло в низу живота сжалось в тугой, болезненный узел. Эрекция была быстрой, неотвратимой и ошеломляющей по своей ясности. Это было физическое подтверждение всего, о чём он только что думал.. Тело сказало то, что разум уже принял, но боялся озвучить: Ты хочешь его. Не просто как друга. Он лежал, прижавшись к чужой подушке, с вздымающейся грудью и горящими щеками, и чувствовал стыд и дикую, всепоглощающую тоску. Желание, чтобы он был здесь. Сейчас. Чтобы всё было просто. Чтобы можно было просто обнять его, не думая ни о чём. Телефон завибрировал на тумбочке. Он с трудом оторвался от подушки, взял его. Винс: Ты как? Линч тут весь на нервах. Весь оставшийся мастер-класс просидел, глаза в твою пустую сторону пялил. Потом подошёл, спросил, как ты. Мы сказали, что ты написал, что отдыхаешь. Он кивнул и ушёл куда-то. Переживает, похоже, конкретно. Джон: Скажи ему.. скажи, что всё норм. Что я просто отдохнуть нужно. Что завтра буду как огурчик. Винс: Передам. А сам-то? Ты уверен, что один справишься? Может, я загляну? Джон: Нет-нет. Одному лучше. Серьёзно. Спасибо. Винс: Ладно. Береги себя. Джон выронил телефон. Лекарство наконец добралось до мозга, превратив мысли в вату, а тело — в тяжёлую, неповоротливую массу. Жар, странный, внутренний жар, всё ещё пылал, но теперь он был частью общего расслабления, усталости. Он перекатился на свою кровать, уставился в потолок. Я — бисексуал. Мне нравятся девушки. И мне нравится Линч. Мысль уже не резала. Она была фактом. Тяжёлым, тёплым камнем на груди. Он принял это. Первую часть. Со второй — с этой дикой, пугающей, сладкой влюблённостью в своего соседа по комнате, в своего тихого, странного, невероятного пианиста — ему ещё предстояло разобраться.. Но.. не сейчас.. Сейчас его накрыла волна сна — густая, тёмная, неотразимая. Он проваливался в неё, и последним ощущением был запах Линча с соседней подушки, смешивающийся с его собственным, и смутное, тёплое понимание, что что-то сломалось в старом мире, а в новом ещё так темно и незнакомо, но в этой темноте есть одно-единственное, ясное пятно. Синие глаза. Тихий голос. Длинные пальцы на клавишах.. Он уснул, и сон был без сновидений, просто чёрный, бездонный колодец, куда с шумом рухнуло всё, чем он был ещё несколько часов назад.              Оставшийся день для Линча прошёл в густом, вязком вакууме тревоги. После того как Джон, бледный и дрожащий, выбежал из мастерской, глина в руках Линча потеряла всякий смысл. Он механически долепливал свою часть работы — чашу, которую задумывал как основу для чего-то большего, но пальцы не слушались, форма выходила кривой, неуклюжей. Он смотрел на грубый инь-ян, оставленный Джоном, и его сердце сжималось от предчувствия беды. Это был не просто уход. Это было бегство. Ирина, заметив его рассеянность, подошла и тихо сказала: «Иногда глина вытягивает наружу не красоту, а боль. Даже самый прочный сосуд сначала проходит через огонь. Не мешай ему. Дай время.» Но Линч не мог не мешать. Вернее, не мог не переживать. Весь оставшийся мастер-класс он провёл, уставившись в пространство, ловя каждое движение двери, надеясь, что вот-вот войдёт Джон, пожав плечами и буркнув что-то про духоту. Но.. дверь не открывалась.. После мастерской Лили, видя его отсутствующий вид, попыталась вовлечь отряд в подготовку к вечерней свечке. Линч ловил себя на том, что постоянно проверяет телефон, хотя знал, что номера Джона у него нет. Он спрашивал у Фокса и Винса, те пожимали плечами: «Написал, что отдыхает. Говорит, всё норм.» Но «всё норм» не звучало правдой. Не после такого взгляда — стеклянного, бегущего, полного такого внутреннего ужаса, который Линч узнавал слишком хорошо, но который у Джона видел впервые. Ужин он почти не ел. Ком в горле стоял колючий и непроглатываемый. Он видел, как Фокс и Винс перешёптываются, бросая на него взгляды. Они чувствовали напряжение, но не понимали его масштаба. Для них Джон был железным парнем, который мог прихватить от чего угодно — от перегрева, от стресса. Для Линча же Джон за последние дни стал.. опорой. Столбом, вокруг которого вращался его новый, неустойчивый мир. И вид того, как этот столб дал трещину и дрогнул, был невыносим.. Он хотел пойти проверить его сразу после ужина, но Лили объявила «свечку» — вечерний круг, где каждый должен был поделиться впечатлениями о дне. Пропустить было нельзя. Линч сидел на своём месте, обхватив колени, и слушал, как другие говорят о глине, о лесе, о красоте. Его собственная красота дня — утреннее пробуждение в обнимку, тихий обмен находками, сосредоточенный профиль Джона на фоне зелени — теперь казалась отравленной его внезапным бегством. Когда очередь дошла до него, он просто пробормотал: «Было интересно», и опустил голову, чувствуя, как все смотрят на него с немым вопросом. Наконец, когда огонь костра на видео у Лили уже начал угасать, а звёзды ярко зажглись над головой, Лили объявила отбой. Линч не пошёл с отрядом. Он сказал, что забыл что-то в мастерской, и рванул в сторону корпусов, сердце колотя где-то в горле. Коридор был пуст и тих. Он подошёл к своей двери, прислушался. Ничего. Ни музыки, ни голосов, ни даже скрипа кровати. Тишина была гробовой. Он осторожно открыл дверь и замер на пороге. Комната была в полумраке, освещённая только уличным фонарём из окна. На кровати Джона лежала тёмная, массивная фигура. Он лежал на спине, и даже с расстояния Линч видел, как тяжело и прерывисто поднимается его грудь. Дыхание было хриплым, со свистом. — Джон? — тихо позвал Линч, закрывая за собой дверь. Ответа не было. Он подошёл ближе, и его охватил холодный ужас. Лицо Джона в полутьме было не просто красным — оно пылало неестественным, багровым румянцем. Губы были сухими, потрескавшимися. Волосы прилипли ко лбу и вискам. Линч протянул руку, коснулся его лба — и дёрнулся назад, как от огня. Кожа была сухой и обжигающе горячей. — Джон! — уже громче, с паникой в голосе, тряхнул он его за плечо. Джон застонал, повернул голову, но глаза не открыл. Его веки были припухшими. — Лин… ч? — выдохнул он, голос был хриплым, чужим. — Жарко.. У Линча внутри всё оборвалось. Это было не «плохое состояние». Это была температура. Высокая, опасная. Мысли пронеслись вихрем: Медпункт. Сейчас же. Но он один не дойдёт. Надо нести? Бежать за помощью? Решение пришло мгновенно, подогретое холодной, ясной паникой. — Лежи, — коротко бросил он. — Я сейчас. Он выскочил из комнаты и побежал по коридору, ноги сами несли его в сторону медпункта. Сердце колотилось, в ушах звенело. Он влетел без стука. Медсестра, та самая, подняла на него усталый взгляд. — Джон, из 459-ой , — выпалил Линч, переводя дыхание. — Температура. Очень высокая. Он в бреду почти. Медсестра мгновенно преобразилась, сонливость слетела с её лица. Она схватила аптечку и термометр. — Ну так побежали скорее.. Они почти бегом вернулись. Медсестра, увидев Джона, цокнула языком. Быстро сунула ему под мышку электронный термометр. Цифры высветились на маленьком экране: 39.2. — Господи, — прошептала она. — Как он так? Днём ещё только на нервы жаловался.. Видимо, стресс и перегрев наложились, иммунитет упал. Грипп, что ли, летний.. Она достала жаропонижающее в пакетиках, таблетки, положила их на тумбочку. — Вот. Раствори это в воде, пусть выпьет. Эти — каждые шесть часов, если температура снова поднимется выше 38.5. Обтирай прохладной водой, но не холодной! Лоб и шею. Меняй мокрые полотенца. Поить постоянно, по глотку, даже если не хочет. Если к утру не спадет или станет хуже — сразу за мной. Понял? Я бы сама посидела с ним, но вы вроде соседи, я не могу помнить о каждом.. У меня детей каждый день немеренно.. Линч кивал, запоминая каждое слово, как священную инструкцию. Его руки дрожали, но внутри установилась странная, ледяная ясность. Медсестра ушла, пообещав зайти позже. Линч остался один с пылающим, стонущим Джоном. Он включил свет, но приглушённый. Потом взял свой самодельный стакан, вышел к кулеру, набрал прохладной воды. Вернулся. Его движения были точными и экономичными. Он растворил порошок в стакане, размешал ложечкой. Потом сел на край кровати, осторожно приподнял голову Джона. Тот был тяжелым, неповоротливым, его тело сопротивлялось, но Линч был настойчив. — Джон, пей. Это поможет. Джон бессмысленно замотал головой, пытаясь откинуться назад. — Не хочу.. горько.. — Должно быть горько. Пей. — В голосе Линча прозвучала несвойственная ему твёрдость, почти приказ. Он поднёс стакан к его губам. — Давай. Джон, повинуясь, сделал несколько глотков, скривился, но проглотил. Линч бережно опустил его голову на подушку, вытер капли, скатившиеся по подбородку. Потом взял таз, налил воды, смочил в ней небольшое полотенце, отжал. Он присел рядом и начал обтирать. Сначала лоб — медленными, плавными движениями. Кожа под тканью была огненной. Потом шею, обходя кадык. Джон застонал, но на этот раз звук был скорее облегчённым. Его веки дрогнули. — Холодно… хорошо… — пробормотал он. Линч не отвечал. Он сосредоточенно работал. Смочил другое полотенце, положил его на лоб. Потом осторожно приподнял его майку, обтёр влажной тканью подмышки, грудь. Его собственные пальцы, касаясь этой горячей, могучей кожи, дрожали уже не от страха, а от чего-то иного — от ответственности, от невероятной близости, от боли за него. Он видел, как напряжены даже во сне мышцы пресса, как бьётся частое, неровное сердце под рёбрами. Он поил его водой — маленькими глотками, с ложки, каждые десять минут. Джон уже почти не сопротивлялся, просто открывал рот, когда ложка касалась губ. Его сознание плавало где-то далеко. Прошло может быть.. часа два?.. Температура, кажется, начала медленно отступать. Румянец на щеках сменился менее пугающей краснотой, дыхание стало чуть ровнее. Линч сидел на стуле, который придвинул к кровати, и просто смотрел. Он менял полотенца на лбу, поправлял одеяло, которое Джон в бреду скидывал. Он думал о кружке. О той чаше, которую он в итоге превратил в простую, но изящную кружку с тонкими стенками. Он раскрасил её наполовину в чёрный цвет, наполовину оставил светлой, естественного оттенка глины. На чёрной половине слепил из остатков маленькую, абстрактную фигурку — не человека, а скорее символ: спираль, устремлённую вверх. Это должен был быть его подарок. Их общая работа: подставка-инь-ян Джона и его, Линча, кружка. Глупая, наивная метафора, которая сейчас казалась бесконечно далёкой и ненужной перед лицом вот этой простой, животной реальности — болезни, жара, уязвимости.. От мамы, у Линча был номер Болтона, на который он позвонил попросив номер поварих. Тот несомненно дал ему, уточнив для чего. Получив внятный ответ про Джона, Болтон не задерживал его, а лишь похвалил и сбросил трубку.. Гудок.. — Извините, — сказал Линч, стараясь говорить максимально вежливо и чётко. — Это Линч из первого отряда. Мой сосед, Джон, сильно заболел, температура. Можно… можно попросить приготовить для него завтра с утра куриный бульон? Если, конечно, это возможно. Чтобы покрепче был. Я сам за ним зайду и принесу. В трубке пауза, потом вздох. — Бедняга. Ладно, сынок, приготовим. Скажи медсестре, пусть запишет в диету. Завтра к десяти заходи.. Линч поблагодарил, положил трубку. Он сделал всё, что мог. Теперь оставалось ждать и дежурить. Он выключил настольную лампу, оставив только тусклый свет из коридора через щель под дверью. Сел в темноте на стул, положил голову на край матраса рядом с плечом Джона. Так он мог слышать его дыхание. Чувствовать исходящий от него жар.. И тут Джон зашевелился. Он повернул голову, его глаза приоткрылись. Но взгляд был мутным, невидящим, утонувшим в лихорадочном бреду. Он смотрел прямо на Линча, но видел, вероятно, что-то другое. — Линч… — прошептал он, и голос был хриплым, но удивительно ясным в своей бредовой откровенности. — Ты… огонь. Линч замер, не дыша. — Не тот.. что жжёт, — продолжал Джон, его губы медленно складывались в невнятные слова. — Тот.. что в печке. В камине. Понимаешь? Вечный. Не гаснет. Тёплый.. Смотрю на него.. и не могу.. наглядеться. Хочу.. подойти ближе. Обжечься можно.. но так.. красиво.. Он замолчал, веки снова закрылись. Его дыхание снова стало глубоким, но уже более ровным. Слова повисли в тёмной комнате, наполненной запахом лекарств, пота и тишины. Линч сидел неподвижно, и в его собственной груди что-то перевернулось, расплавилось и застыло в новой, невероятно хрупкой форме. Он смотрел на спящее, страдающее лицо Джона, на его спутанные рыжие волосы на подушке, на могучую грудную клетку, поднимающуюся и опускающуюся под мокрой от обтираний майкой. Огонь. Вечный. Тёплый. Эти слова, сказанные в бреду, были больше, чем просто образ. Они были ключом. Они объясняли панику в мастерской, этот безумный, испуганный взгляд. Они объясняли всё: настороженную близость, защиту, утренние объятия, шёпот перед заплывом. Это было не просто дружба. И даже не просто забота.. Джон боялся этого огня. Боялся его обжигающей силы. И, возможно, только сейчас, в забытьи жара и лекарств, позволил себе признать его красоту. Линч осторожно, чтобы не разбудить, протянул руку и положил её поверх одеяла, на то место, где под тканью чувствовался твердый бугор предплечья Джона. Он не обнимал. Не держал. Просто положил, как кладут руку на что-то дорогое и хрупкое, чтобы убедиться, что оно на месте. — Я тут, — тихо сказал он в темноту, не зная, слышит ли его Джон. — Не погасну. Обещаю. — Хмыкнув сказав Линч. Он сидел так, слушая его дыхание, чувствуя под ладонью жар, который медленно, медленно отступал, уступая место нормальной человеческой температуре. И сам он, Линч, больше не чувствовал себя хрупким наблюдателем. Он был принцем.. Хранителем этого огня, который так пугал его своим пылающим другом. И в этой тёмной, тихой комнате, пахнущей болезнью и надеждой, он понимал, что их странная, запутанная история только что перевернула ещё одну страницу. Самую страшную и самую откровенную. И что бы ни было дальше, назад пути уже не будет..