Запотевшие очки

______๑♡⁠๑______

***

Начало

Второй Том

Репитиционная ахинея над пледом

┈┈┈┈┈┈┈┈

— Звон разорвал сон, как ножницами — резко, без предупреждения, оставляя после себя только вибрирующую, оглушённую тишину в ушах.. Будто и не мелодия была — а именно звоном, металлическим, назойливым и всепроникающим. Лагерный будильник.. Линч не открыл глаза сразу. Он прилип к подушке, словно его придавили невидимым прессом. Веки были тяжёлыми, влажными от остатков сна, в котором путались обрывки воспоминаний музыки на дискотеке, тёплые тени палатки и смутное, всеобъемлющее чувство безопасности. Оно таяло сейчас с каждой секундой, уступая место холодной, знакомой реальности. Рядом зашевелилось, заворчало что-то низкое, похожее на рык раненого медведя. Простыня резко дернулась, матрас пружинно вздохнул, и тяжёлые, босые ступни шлёпнули об прохладные доски. Линч, приоткрыв один глаз, увидел лишь мелькнувшую в присвете спину Джона — широкую и белую в утреннем сизом свете из окна, с чёткими контурами лопаток.. Парень даже не обернулся, не бросил привычного колкого «И как он не просыпается? Псих». Он просто, с какой-то целеустремлённой, будто почти злой энергией, зашагал в сторону ванной и захлопнул за собой дверь.. Щелчок замка прозвучал необычно громко. Одиночество накрыло Линча с новой силой. Оно было странным — не таким леденящим, как раньше что-ли. Но более.. щемящим.. Как будто у него только что отняли тёплое одеяло в промозглый день. Он перевернулся на спину, уставился в потолок, где трещина в штукатурке расползалась причудливой паутиной.. Мысли полезли в голову нескончаемым, липким потоком. А нормально ли то, что мы делаем? Семь дней. Всего семь оборотов земли вокруг своей оси. Семь раз солнце вставало и садилось над этим лагерем. А что изменилось? Всё. Абсолютно всё. Неделю назад он боялся этого парня до тошноты, до жуткой дрожи в коленях. Боялся его голоса, его взгляда, его грубых, неожиданных движений.. Считал минуты до возвращения в комнату, мечтал только об одном — чтобы его оставили в покое.. А теперь? Теперь он просыпался и первым делом искал его силуэт в полусвете. Теперь дыхание этого человека за спиной стало самым успокаивающим звуком в мире. Теперь он доверил ему свою самую страшную тайну — ту, о которой не говорил даже родителям, ту, что годами глодала его изнутри. Свою неприкосновеность. Он доверил Джону обнимать его и касаться, не чувствуя себя неуютно. А в ответ получил.. что? Защиту. Грубоватую моментами, неловкую, но и железобетонную. «Пока я тут, никто». И объятия в полной темноте. Не торопятся ли события? Куда они ведут нас? Он чувствовал, как почва уходит из-под ног. Все его правила, все защитные механизмы, выстроенные годами осторожности, трескались и рассыпались, как старый песчаный замок под натиском прилива, и всё лишь из-за одного парнишки. Он привык анализировать, планировать, держать дистанцию.. А здесь не было никакого плана. Было только стремительное, неконтролируемое падение в какую-то новую, незнакомую атмосферу, где воздух был гуще, цвета — ярче, а каждое прикосновение оставляло на коже жгучий след.. Что я к нему чувствую? Линч зажмурился, пытаясь поймать и разобрать это клубящееся внутри чувство. Оно было тёплым, как их первое касание. Тяжёлым, как его рука на талии в палатке.. Сладковато-горьким, как запах его кожи, смешанный с дымом.. В нём было облегчение — наконец-то можно выдохнуть, перестать быть настороже. Была благодарность за защиту и принятие и.. музыку. Было восхищение — талантом, скрытой глубиной, этой невероятной трансформацией из хулигана в.. в кого? В того, кто может так нежно держать скрипку. Это точно не влюблённость, ведь… а может, и влюблённость… Сердце екнуло, сделав неправильный, сбивчивый ритм. Он отогнал мысль. Нет. Так не бывает. Не с ним уж точно. Не так быстро. Не после такой ненависти. Влюблённость — это бабочки, это поэзия, это томные взгляды и трепет. А здесь.. здесь было что-то сырое, настоящее, выстраданное. Здесь были слёзы, гнев, страх, стыд. И поверх всего — это странное, мучительное желание быть ближе.. Не просто рядом, а именно ближе.. Чувствовать его тепло, слышать его дыхание, знать, что он там, на расстоянии вытянутой руки, и ощущая что это самое безопасное место на свете. Но разве так она должна ощущаться? Вроде как её по-другому все описывали… Он запутался. Голова гудела от противоречий. Ему хотелось одновременно убежать и прижаться. Замолчать навсегда и выговорить всё. Он боялся, что это хрупкое что-то разобьётся от одного неверного слова, одного неловкого движения.. И боялся ещё больше, что это что-то навсегда останется в подвешенном состоянии, в этом мучительном «между». Шум воды в ванной прекратился. Через минуту дверь открылась, и в комнату ворвалась струя прохладного и влажного воздуха, пахнущего нежной мятной пастой и резким, мужским гелем для душа. Джон вышел, всё так же не глядя в сторону кровати Линча. Он был уже в шортах и майке, волосы, тёмные от воды, беспорядочными завитками падали на лоб. Он нервно, быстрыми движениями начал рыться в своём шкафу, вытаскивая носки, футболку. Тишина становилась невыносимой. Она висела между ними тяжёлой, непрозрачной завесой. Линч лежал и чувствовал, как каждый мускул в его теле напряжён до предела. Он должен был что-то сказать. Сделать что-то. Но горло было сжато, а язык будто прилип к нёбу. И тогда Джон обернулся. Не полностью, а через плечо. Его серые глаза виднелись за стеклами очков, которые он уже успел нацепить, скользнули по фигуре Линча, сжавшейся под одеялом. Взгляд был пустым — ни злым, ни насмешливым но и даже ни привычно хмурым. Просто пустым. И от этого стало ещё страшнее. — Ты вообще встаёшь? — голос Джона прозвучал неожиданно громко, пробивая тишину комнаты, как тот утренний звон. Он не был грубым. Он был… резким. Деловым. Как команда. — Через десять минут сбор на зарядку. Опоздаешь — Лили нам обоим устроит взбучку. И я тебе потом отдельно, не хочу чтобы ты брал в привычку) Линч вздрогнул, будто его ударили током. Слова, такие обыденные, такие лагерные, ворвались в его водоворот мыслей и резко, почти грубо, выдернули его на поверхность.. Он моргнул, встретившись взглядом с Джоном. Тот уже отвернулся, завязывая шнурки, но его поза, слегка напряжённая спина, выдавала — он ждал ответа. Он проверял. — Да.. да, конечно, — выдавил Линч, и его собственный голос показался ему сиплым и чужим. Он сбросил одеяло, сел на кровати. Холодок воздуха пробежал по коже. — Спасибо.. что разбудил. Он сказал это, глядя в пол. Благодарил не за напоминание о зарядке. Он благодарил за этот резкий, звонкий голос, который выдернул его из трясины собственных мыслей. За то, что Джон, сам того не зная, протянул ему верёвку, за которую можно было ухватиться. Джон замолчал на секунду. Линч чувствовал его взгляд на себе, изучающий, тяжёлый. Он поднял голову. Джон смотрел на него — не в глаза, а куда-то в область плеча, с тем самым пустым, нечитаемым выражением. Но в уголке его рта дрогнула почти незаметная мышца. Он видел. Видел ложь в этой благодарности. Видел, что Линч не просто проспал. Видел остатки той меланхолии, что висела в комнате, как туман. Джог думает, это из-за него. Из-за палатки. Из-за того, что он обнял меня. Думает, что напугал. Мысль пронзила Линча с такой ясностью, что он едва не ахнул. Он видел, как в глазах Джона мелькнуло что-то — не злость, а быстрое, как вспышка, беспокойство. И тут же погасло, спряталось за привычной маской безразличия. — Не за что, — буркнул Джон и, резко встав, направился к двери. — Я вперёд. Не отставай. — Неловко улыбаясь сказал рыжик. Он вышел, оставив дверь приоткрытой, чтобы не напугать брюнета. Линч сидел ещё несколько секунд, слушая, как его шаги затихают в коридоре. В груди что-то болезненно сжалось. Он хотел крикнуть ему вдогонку, сказать, что всё в порядке, что это не он, что это просто его, только Линча, вечные заморочки.. Но слова застряли комом. Джон решил отложить вопросы. Оставить на потом. Понаблюдать что-ли. А Линч остался один в комнате, наполненной эхом их невысказанных мыслей. Будто эхо не просто отдалялось, а отлетало по стенам бесконечно снова приближаясь к Линчу и отдаляясь, с каждом разом ударяя потоком всё сильнее. Зарядка прошла в привычном, сонном ритме. Линч, как автомат, выполнял команды, чувствуя на своей спине пристальный взгляд. Не тот, прежний, оценивающе-злой, а другой.. настороженный, сканирующий. Джон стоял чуть поодаль, со своей компанией, но Линч ловил его взгляды украдкой. Тот следил за ним, как за хрупким механизмом, который дал сбой. Завтрак в столовой был шумным и пахнущим сладкой манной кашей. Они сидели за одним столом, но между ними лежала целая вселенная молчания. Друзья Джона, что-то оживлённо обсуждали, тыкая вилками в воздухе. Джон изредка вставлял короткие реплики, но его внимание было рассеянным. Он украдкой следил, как Линч ковыряет кашу, почти не притрагиваясь к ней. И тут, как всегда театрально, в зале воцарилась тишина. На небольшое возвышение у буфета поднялся Болтон. Он поправил очки и сложил руки на животе, обводя зал отеческим, слегка утомлённым взглядом. — Дорогие друзья! Надеюсь, вы подкрепились, ведь впереди день, полный возможностей! — он сделал паузу, дав детям прошептаться. — И одна из этих возможностей — вечерняя. Сегодня, после ужина, мы устраиваем киновечер! По залу прокатился одобрительный гул. Болтон поднял руку, призывая к тишине. — Теперь о главном — о фильме. Я подошёл к вопросу демократично, — он многозначительно взглянул на вожатых, те согласно закивали. — Я отобрал десять картин. Пять — для наших младших отрядов, и пять — специально для первого и второго, самых взрослых. Сейчас, после завтрака, в каждый отряд поступят.. так сказать, бумажки предсказаний — Он улыбнулся своей шутке. — Вы коллективно, обсудив, должны будете проголосовать за один фильм. Какой наберёт большинство тот и будет показан, думаю объяснил. Выбор за вами! Думайте обдуманно, господа! Объявление вызвало бурю. За столом первого отряда сразу же начался хаос. — Боевик! Обязательно боевик! — Да ну, опять стрельба! Давайте что-нибудь про космос! — Есть что-нибудь смешное? Ты видел список? — А вдруг там ужасы? Болтон же любит «воспитывать»! Линч слушал этот гомон, как сквозь воду. Его мысли были далеко. Он ловил взгляд Джона, который, отодвинув тарелку, смотрел на него с тем же нечитаемым выражением. Их глаза встретились на секунду. Джон первый отвел взгляд, нахмурившись, будто разгадывая сложную задачу. Будто стали приятелями а вроде и опять забыли о друг друге. После завтрака, как и обещалось, Лили раздала всем листочки — обычные ксерокопированные списки с пятью названиями. Для старших отрядов: «Огонь», «Гравитация» , «Король говорит!» , «Безумный Макс: Дорога ярости» = и «Отель Гранд Будапешт». Обсуждение было недолгим. Большинство парней, включая друзей Джона, сразу же загорелось «Огонь» — за безумные сцены и атмосферу. Пара девочек робко пыталась продвинуть «Отель» или «Короля», но их голоса потонули в общем хоре. Джон молчал, склонившись над своим листком, проводя пальцем по названиям. Он посмотрел на Линча. — Ты за какой? — спросил он, и в его голосе не было вызова, был просто вопрос. Линч, удивлённый, что его вообще спросили в таком хаусе и пожал плечами. — Мне.. всё равно, в общем-то. «Гранд Будапешт» неплохой, но.. — Но «Огонь» интереснее, — закончил за него Фокс, хлопая Линча по плечу. — Не томи, ботаник, присоединяйся к большинству! Линч кивнул, поставил галочку напротив «Огонь». Джон, наблюдая за ним, медленно сделал то же самое на своём листке. Но его взгляд был отрешенным, будто он голосовал не за фильм, а за что-то другое. Голоса собрали. Победа «Огонь» была безоговорочной..       Активности дня, задуманные Лили как «лёгкая ролевая игра на сплочение», на деле вылились в то, что отряд быстро разделился на две фракции. Те, кому хотелось движения и азарта, устроили импровизированные "Весёлые старты" с мешками и перетягиванием каната на спортивной площадке. Крики, смех, пыль, взметающаяся в жаркий воздух. Те, кому лень было потеть под палящим солнцем, собрались в тени деревьев у волейбольной сетки и просто перекидывали мяч, лениво болтая. Линч оказался среди вторых. Он сидел на травке, прислонившись к стволу сосны, и смотрел, как на площадке Джон, сбросивший футболку и оставшийся в одних шортах, с яростной, почти животной концентрацией участвует в перетягивании каната. Мускулы на его спине и руках играли под кожей, блестя от пота. Он кричал что-то, смеялся, был живым, настоящим, таким далёким от того молчаливого, настороженного парня из утра. Линч смотрел на него и чувствовал странное сжатие в груди от смеси восхищения, тоски и какой-то необъяснимой собственности. Джон, в какой-то момент обернувшись, поймал его взгляд. Он не улыбнулся. Просто на мгновение задержал на нём глаза, и его взгляд стал немного мягче, меньше вопросительным, больше.. усталым. Потом его снова дёрнула команда, и он с рыком ушёл в борьбу. После обеда, когда все разошлись по комнатам на законный тихий час, в коридоре корпуса остались только двое. Линч и Джон стояли друг напротив друга в полумраке пустого холла. Запах еды из столовой ещё витал в воздухе, смешиваясь с запахом хвои и нагретого за день дерева. — Ну что, — сказал Джон, первым нарушая тишину. Он говорил тихо, будто боялся спугнуть что-то. — Идём? Репетиция? Линч кивнул. На обеде они, почти не сговариваясь, подошли к Лили и отпросились. Она только лукаво улыбнулась и сказала: «Только не устраивайте там слишком громких разборок. Акустика, знаете ли». — Идём, — просто ответил Линч. Они шли к театру разными дорогами. Джон свернул к своему корпусу за скрипкой, бросив на ходу: «Встречаемся там». Линч же направился прямиком к театру, в пустое, прохладное здание. Тишина здесь была успокаивающей всех тараканов в головах — вроде торжественной, звенящей и в то же время наполненной ожиданием. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь высокие окна, вырезали на старом паркете длинные пыльные прямоугольники.. Линч прошёл за кулисы, к старому, слегка расстроенному пианино.. Он прикоснулся к клавишам, и они ответили тихим, глуховатым звуком. Он сел на табурет, положил руки на колени и ждал.. Сердце билось неровно. Он думал то ли о Лунной сонате, то ли о музыке. Он знал её наизусть, каждую ноту, каждую динамическую оттенку. Он играл её сотни раз, и она всегда была для него монологом. С самим собой.. Он никогда не играл её с кем-то. Мысль ударила его с новой силой, когда в дверях театра появилась фигура Джона со скрипичным футляром в руке. Парень вошёл неслышно, его шаги почти не отдавались в огромном зале. Он выглядел сосредоточенным, даже суровым. Подошёл, поставил футляр на пол в полметре от фортепиано, расстегнул замки. — Настроена? — спросил Линч, и его голос прозвучал неестественно громко в тишине. — Примерно, — буркнул Джон, не глядя. Он бережно вынул скрипку, проверил подбородник, подтянул струны на слух. Звуки были тихими, отрывистыми, нервными. — Давай начнём с первой части. Линч кивнул, развернул ноты, которые принёс с собой — больше для вида, чем для необходимости. Он положил пальцы на клавиши.. Они были холодными, даже очень. Он сделал глубокий вдох, пытаясь вспомнить то чувство из палатки, когда музыка была живой и реальной. Но сейчас всё было иначе. Сейчас на него смотрели. Серые, за стеклами очков, глаза, ждали. И в них он читал то же самое напряжение, ту же настороженность, что висела в воздухе утром. Почему ты стал таким мрачным Джон..? Линч начал. Первые, печальные, глубокие аккорды полились из-под его пальцев. Звук заполнил зал, тёплый, бархатный. На секунду он успокоился, отдался привычному ритуалу. И тут должен был вступить Джон. Скрипка — голос, душа этой части. Линч приготовился слушать, подстраиваться, вести диалог. Но то, что он услышал, было неуверенным, почти робким. Джон вступил на долю секунды позже, звук скрипки был чуть глуховат, вибрация была неровной. Это была не та мощная, проникновенная игра, которую Линч подсознательно ожидал.. Это была игра человека, который боится сделать лишний звук, который держит себя в ежовых рукавицах. Линч сбился. Его пальцы, обычно такие послушные, споткнулись о пассаж, заиграли не ту гармонию. Он попытался вернуться, но ритм был уже потерян. Скрипка тут же умолкла. Джон опустил смычок, его лицо было каменным. — Прости, — быстро сказал Линч, чувствуя, как горит лицо. — Я… отвлёкся. — Я тоже, — отрезал Джон, не глядя на него. Он снова поднял скрипку к подбородку, его пальцы белели от силы хватки. — Сначала. Они начали снова. И снова — та же история. Линч, зацикленный на мыслях о Джоне, о его страхе, о своей ответственности, играл механически, без души. Джон, видя эту скованность, читая в ней подтверждение своих худших опасений «Он боится меня. Я всё испортил.. Зачем я только позволил себе его обнимать.», зажимался ещё сильнее. Звук скрипки то становился резким, пронзительным, то внезапно затихал, будто его душили, как и парни друг друга своим молчанием.. Это была не репетиция. Это было медленное, мучительное топтание на месте. Каждая неудача, каждая фальшивая нота отдавалась в тишине зала унизительным эхом. Напряжение росло с каждой минутой, становилось почти осязаемым, как тугая струна, готовая лопнуть. После пятой или шестой неудачной попытки пройти даже первые двадцать тактов, они остановились одновременно. Тишина повисла тяжёлым, укоряющим покрывалом. Линч сидел, уставившись в клавиши, чувствуя, как потные ладони соскальзывают с них. Джон стоял, опустив скрипку, и дышал чуть громче обычного. — Ничего страшного, — первым нарушил молчание Линч, и его голос прозвучал фальшиво, натянуто. — Первый раз же. Это.. нормально. — Ага, — хрипло отозвался Джон, отводя взгляд в сторону сцены. — Нормально. Работы, блять, просто дохрена.. Он сказал это без злости. С оттенком усталого разочарования, которое било больнее любой ругани. Они оба понимали, что дело не в технике. Дело в ебаном молчании. В том невидимом барьере, который снова вырос между ними, толще и выше, чем когда-либо.. Внутри у Линча кричал один вопрос, отчаянный и безнадёжный: «Это же щас из-за меня да? Из-за моих ебаных неумолкаемых мыслей..» А в напряжённых плечах Джона, в его сжатых кулаках читался другой, не менее мучительный: «Боится ли он меня? После всего? После палатки? Я всё испортил? Хотя конечно боится. Меня все боятся.» Они стояли в пустом театре, разделённые всего парой метров и целой вселенной невысказанного, и первая репетиция их дуэта лежала в руинах, как памятник их собственной, репетиционной ахинее.. Провал репетиции висел в воздухе еще долго после того, как они молча разошлись из театра. Это было не просто творческой неудачей.. это было хрустальным колоколом, накрывшим их хрупкое перемирие. Каждая фальшивая нота звенела в ушах Линча упрёком: Ты всё портишь. Ты не умеешь. Последующие активности дня прошли в тумане. Линч механически выполнял всё, что требовалось - смеялся в ответ на шутки Фокса, даже попытался участвовать в обсуждении фильма. Но его мысли были прикованы к Джону. Тот держался на почтительном расстоянии, физически присутствуя, но эмоционально находясь где-то за горизонтом.. Его реакции были скупыми, взгляд — отсутствующим, будто он решал в уме сложнейшее уравнение, все переменные в котором были связаны с Линчем. Джон.. Ты же явно делаешь это не со зла, так, чего же ты боишься..? С каждым часом его молчаливая напряжённость росла, становясь почти осязаемой. Линч ловил на себе эти быстрые, оценивающие взгляды и чувствовал себя лабораторной мышью под стеклом. Он хотел крикнуть, накинуться на него с словами: «Да всё нормально! Это не из-за тебя! Это я сам со своими тараканами!» Но слова застревали в горле, парализованные страхом сделать ещё хуже. Почему я не могу просто сказать ему? Что за детский сад Линч? Ужин в столовой стал кульминацией этого тихого напряжения. Болтон, сияя, как ёлочная игрушка, объявил результаты «демократического волеизъявления». — Итак, друзья мои! Победа, с убедительным перевесом, — он сделал драматическую паузу, — за картиной «Огонь»! Поздравляю избирателей с бунтарским духом и жаждой драмы! Старшие отряды взорвались ликующим рёвом. Стол сотрясался от стука ложек, кто-то свистел, кто-то вскочил. Линч, сидя напротив Джона, попытался улыбнуться, стать частью этого веселья. Но его улыбка была хрупкой, как паутинка. Джон лишь кивнул, уголки его губ дрогнули в чём-то, отдалённо напоминающем усмешку, но глаза оставались серьёзными, пристально изучающими Линча, будто он пытался разглядеть в этой натянутой радости подтверждение своих опасений. Они единственные парни кто спокойно сидели на месте, было видно, даже обычному ребёнку, что что-то случилось. — Однако, — возвысил голос Болтон, утихомиривая зал, — погода, как вы могли заметить, капризничает. Вечер обещает быть прохладным. Разместить всех вас с комфортом в столовой или театре не представляется возможным, а холл… — он развёл руками, — холл, увы, не безграничен. Поэтому наш киновечер для первого и второго отрядов состоится под открытым небом! В зоне парка! Проектор и экран мы уже устанавливаем. Настоятельно рекомендую всем взять с собой тёплую одежду. И, дабы не простудить важнейшие части тела, — тут он многозначительно кашлянул, вызывая смущённый смешок, — захватите из комнат пледы! Чтобы постелить под.. э-э-э.. под себя. Для комфорта. Исключительно для комфорта! Идея кино под звёздами вызвала новый виток ажиотажа. Когда ужин подошёл к концу и дети потянулись из столовой, оказалось, что вожатые уже проявили стратегическую инициативу: тёплые, свёрнутые квадратиками пледы лежали на кроватях в каждой комнате. Линч взял свой — тёмно-синий, мягкий, пахнущий свежестью и чем-то домашним. Джон молча схватил свой, оранжево-красный, как осенний лист. Они вышли из корпуса почти одновременно. Сумерки уже густели, окрашивая небо в пепельно-сиреневые тона. Воздух действительно налился прохладой, от которой по коже побежали мурашки. — Похоже, Болтон не шутил насчёт холода, — тихо сказал Линч, сделав первый шаг к разговору. Его голос прозвучал неестественно громко в вечерней тишине. — Угу, — односложно отозвался Джон, не замедляя шага. Он шёл чуть впереди, его широкая спина в тёмном худи была напряжённым силуэтом на фоне темнеющих сосен. Линч ускорился, поравнялся с ним. — Ты… как думаешь, долго будем сидеть? Может, стоит ещё свитер взять? — Может, — снова буркнул Джон. Он говорил так, будто каждое слово давалось ему с трудом, будто он боялся выпустить лишнее, спугнуть хрупкое равновесие ещё больше. Его пальцы, сжимавшие плед, были белыми в сумерках. — Джон, — начал Линч, чувствуя, как тревога подкатывает к горлу. — Насчёт репетиции.. Я.. — Забей, ничего страшного. — почти отрывисто прервал его Джон. Он даже не повернул головы. — Бывает. Ничего.. Но в этом «забей» было столько сдавленной ярости — не на Линча, а на себя, на ситуацию, на эту чёртову скрипку, которая вдруг стала врагом, — что Линч замолчал.. Он видел, как скула Джона напряглась, как он с силой сжал челюсть. Он боялся. Боялся говорить. Боялся, что Линч скажет что-то, что окончательно подтвердит его худшие подозрения: что он, Джон, своей грубостью, своей внезапной близостью в палатке, своей самой сущностью — напугал Линча до полусмерти. И теперь этот страх отнимал у них даже музыку. А ведь это было почти главным, что их сближало. Боль, острая и жгучая, кольнула Линча в груди. Он шёл рядом с этим сильным, взрывным, а теперь таким уязвимым парнем и не знал, как до него достучаться. Как объяснить, что дело не в нём? Что это внутренние демоны Линча, его вечная неуверенность, его боязнь слишком быстрых перемен? Он хотел протянуть руку, коснуться его плеча, остановить, заставить посмотреть на себя. Но его собственная рука словно окаменела. Он боялся, что Джон отшатнется. Как отшатнулся утром. Линч грубо взял Джона за плечо, а когда тот повернулся к нему, Линч ухватил его за второе и потянул к стене. Линч посмотрел на парня с гневным взглядом, будто уже собирался избить того, приковать к этой стене, чтобы знал место за свои слова и тон. Линч сам не понимал, что происходит, зачем он это делает, но тело снова взяло над ним верх. — Хватит дуться уже, прошу… Прекрати же ты уже, блять… — почти шёпотом закончил Линч. — Дело не в тебе, хватит прятаться! Я не злюсь на тебя, ни за твой тон, ни за твои обрывистые ответы будто на отъебись, не злюсь на твой пустой взгляд, я же вижу, блять, что ты боишься… Но чего? Чего ты боишься?.. Расскажи уже, прошу… Закончил Линч, смотря уже нежными и трясущимися зрачками в душу Джона. Он не хотел его отпускать, не хотел, чтобы тот вспомнил, что Линч хоть и выше, но намного слабее Джона. В серых глазах будто пропали остатки контраста, остатки хоть какого-то существующего цвета… Он смотрел на Линча мягким взглядом, верхние углы бровей напряглись, создавая миловидное лицо, а глаза Джона смотрели не просто на Линча, а в его мир. Он был открыт… Джон позволил себе посмотреть поглубже и услышать его, встать против своего эгоизма, встать за Линча, удовлетворить его требования. Когда Линч увидел наворачивающуюся слезинку на глазах Джона, он ослабил хватку. И в этот момент рыжий воспользовался моментом. Но не чтобы сбежать… Джон вцепился в крепкие объятья. Он влетел в Линча так сильно, что тот отшатнулся назад. Подбородок Джона лёг на плечо брюнета, абсолютно спокойно выпуская все эмоции, которые накопились за эти дни. — Прости меня, Линч… Прости… Правда… Я такой еблан, блять. Как маленький ребёнок… Линч смотрел на стену, но он не видел её. Он видел Джона, его волосы, видел каждую волосинку на его голове, которая была прижата к нему. Крепкие объятья были настолько сильными, что Джон пытался всё глубже и глубже нырнуть в Линча. Он будто пытался карабкаться в самые глубины миров, которые так близко сейчас столкнулись. Линч не отталкивал его, он лишь мягко ответил своей хваткой, уткнувшись в волосы Джона. — Джон… И всё. Больше ни слова здесь не были нужны…

Чем глубже, тем более тяжко, Тем сложнее добраться дотуда рукой. Огрубевшую кожу давно уж пора Снять и откинуть на зло иронии…

«лампабикт — разодрать себе грудь».

Строчки любимой песни Линча, которая играла у него в голове весь день. Линч понимал, что, похоже, эта песня играла не зря.. Джон наконец-то отпустил Линча. Он смотрел в его глаза, будто в ожидании. Он смотрел с такими щенячьими глазами, что будто сейчас заскулит и начнёт вертеть хвостиком. — Я не злился на тебя, Джон. И, честно, наверное, больше никогда не буду после такого милого личика… — сказал Линч и сразу засмущался от сказанного, начиная извиняться, что испортил момент. Ведь с Джона моментально слетела эта милая мордочка, которая превратилась в смущённую улыбку. Джон хлопнул Линча по плечу и с новой улыбкой ещё раз извинился, став немного разговорчивее, ведь начал зачем-то объясняться.       Парк встретил их уже почти готовой импровизированной кинотеатром. Между двумя старыми дубами натянули белый экран. Перед ним на траве уже кучковались ребята, расстилали пледы, смеялись, перекликались. В воздухе витал запах влажной травы, вечерней прохлады и предвкушения. Лили, как полевой командир, распределяла «войска»: — Не дальше вот этого куста! И не лезьте прямо под экран, ничего не увидите! Разбивайтесь на группы, но чтобы между вами проход оставался! — Джон! Линч! Идите к нам! — раздался знакомый голос. Это кричал Фокс, уже расстеливший два больших пледа в стороне, но с хорошим обзором. Друзья махали руками. Они расстелили свои пледы рядом с пледами друзей Джона, образовав небольшой квадрат. Фокс сразу же запустился в предвкушение «захватывающей драмы», а Линч же сел, поджав ноги, завернувшись в свой синий плед. Джон, после секундной нерешительности, лёг на живот на своём красном пледе, подперев голову руками. Он оказался спиной к Линчу, лицом к экрану.. Погас свет, заиграли первые кадры.. знакомство с героями, пожар, огонь.. Мир погрузился в грохот, цветовые вспышки и неистовый темп. Ребята Джона тут же увлеклись, комментируя каждый трюк. А Линч не видел фильма. Он смотрел на Джона. На его затылок, где рыжие кудри, выбиваясь из-под огненых красок на полотне, казались горящими в отблесках экрана. На чуть напряжённую линию его плеча. На руки, сжатые в кулаки, даже когда он, казалось, отдыхал. Они сидели в сантиметрах друг от друга, разделённые только краем пледа и бездной понимания. Они были рядом, теперь уж точно понимая, что молчание погубит их.. Линч ловил себя на мысли, что хотел бы просто… прикоснуться. К его спине. К руке. Чтобы передать через кожу: Я больше не боюсь тебя. Но я боюсь того, что между нами. Я боюсь, что мы не сможем это починить. Потом на экране началась другая история. Вкрапленная в общий хаос. История матери. Не той, что кричала о войне и бензине. А той, чья история показалась мельком, в секундах, но с такой пронзительной силой. Женщина в развалинах, прижимающая к груди ребёнка. Её лицо, исчерченное грязью и отчаянием, но сияющее такой безумной, всепоглощающей любовью. А потом — выбор. Невозможный, разрывающий душу выбор. Чтобы спасти, нужно отпустить. Отдать в неведомый, страшный мир. И она это делает. Открывает руки. И смотрит, как её самое дорогое уходит в пыль и дым. И кричит ему вдогонку не «возвращайся», а «расти сильным». «Не бойся». «Живи». Что-то дрогнуло глубоко внутри Линча. Он даже не понял, когда первые слёзы навернулись на глаза. Они просто пришли. Тихие, горячие. Он не всхлипывал, не дёргал плечами. Он просто сидел и плакал, глядя на экран, по которому неслись люди в бегстве и улетали дети, но он видел только это лицо. Эту жертву. Этот крик любви, который звучал как прощание. Он плакал за ту женщину. Плакал за того ребёнка, которого когда-то отправляли в этот лагерь, надеясь, что он «оздоровится» и «найдёт друзей», не зная, что там его ждёт травля и одиночество. Плакал за себя того, маленького, испуганного, который так хотел, чтобы его кто-то защитил. И который сейчас, наконец, возможно, нашёл защиту, но так боялся её потерять, что готов был сбежать обратно в свою раковину. Слёзы текли по его щекам ручьями, он даже не пытался их вытирать. Глухой, давящий ком в горле мешал дышать. Он задыхался от этой эмпатии, от этого нахлынувшего вала чувств, которые он годами держал под замком. Ему хотелось кричать. Рыдать. Свернуться калачиком. Хорошо что никто не мог увидеть слёз которые текли с невозможной скоростью в темноте. И в этот момент, сквозь пелену слёз и грохот саундтрека, он увидел движение сбоку. Джон повернулся. Он делал это периодически — отрывал взгляд от экрана и бросал быстрый, скользящий взгляд через плечо. Проверял обстановку. Следил. И в этот раз его взгляд, обычно острый и настороженный, упал на Линча. На его лицо, освещённое мерцанием экрана, по которому струились серебристые дорожки. Всё в Джоне замерло. На экране в этот момент раздавался оглушительный взрыв, осветивший его лицо на долю секунды. Линч увидел не грусти, сожаления.. Он увидел нежное понимание. Чистое и немое, обвалакивающее понимание.. А потом — панику. Ту самую, глубоко запрятанную, которую Джон так тщательно скрывал за всеми своими масками, которые уже были не к чему с Линчем. Друзья Джона не обращали внимание, они были погружены в фильм. И тогда Джон пошевелился. Медленно, с какой-то осторожностью хищника, подбирающегося к раненому зверю. Он не сел. Он просто… подполз ближе. Его красный плед зашуршал по траве, сблизившись с синим. Он оказался так близко, что Линч почувствовал исходящее от него тепло, смешанное с вечерней прохладой. Джон сел, повернувшись лицом к Линчу. Он лежал, подперев голову рукой, и смотрел на него. И в его взгляде не было вопроса. Не было требования объяснений. Было что-то невероятно сложное. Растерянность. Вина. Жалость. И сквозь всё это — та самая, железная решимость защитить. Но не как раньше, кулаками и криком. А тихо, молча и присутствием. Он не говорил «не плачь». Не спрашивал «что случилось?». Он просто сел рядом. Сократил дистанцию, которую сам же и создал. И всем своим видом, каждым мускулом напряжённого тела, говорил: Я здесь. Я не уйду. Даже если ты не ждал меня.. Я здесь.. Это был жест такой кристальной, такой обнажённой искренности, что последние остатки защиты в Линче рухнули. Он не выдержал. Он сжался, опустил голову на плечо Джона, обхватив колени руками, и дал волю слезам. Теперь это были уже не тихие слёзы, а настоящие рыдания, глухие, сдавленные, сотрясавшие всё его тело. Он плакал от жалости к вымышленной матери. От боли за своего внутреннего ребёнка. От страха потерять это странное, новое чувство безопасности, которое исходило от этого грубого, запутавшегося парня, сидящего рядом. И от благодарности. Дикой и глубокой благодарности за то, что он просто был рядом. Он чувствовал, как взгляд Джона не отрывается от него. Чувствовал, как тот замер, будто боясь пошевелиться. А потом.. потом он почувствовал тепло. Рука. Большая и тёплая, немного шершавая ладонь легла ему на спину, чуть ниже шеи. Сначала просто легла, прикоснувшись через толстую ткань свитера. Потом начала медленно, неуверенно двигаться. Не гладить. А просто… водить. Круговыми, осторожными движениями. Жест был неловким, угловатым, лишённым всякой грации. Но в нём была такая концентрация усилия, такая попытка сделать правильно, утешить, не навредить, что Линч разрыдался ещё сильнее. Его тело, годами привыкшее сжиматься от любого прикосновения, теперь, наоборот, потянулось к этому теплу, к этой неумелой ладони. Он не отодвинулся. Он позволил ей быть там. И в этом позволении был ответ на все невысказанные вопросы Джона. Я не боюсь тебя. Видишь? Я не отшатываюсь. Мне нужна твоя защита. Твоё присутствие. Даже если это так больно и страшно. Джону правда хватило и той смелой выходки Линча, но всё же, ему правда нужны были доказательства. Он не знал, сколько времени прошло. На экране продолжался хаос, взрывы сменяли друг друга, друзья Джона что-то ахали. Но в их маленьком мире, под тёмным небом, на двух сдвинутых пледах, царила своя, тихая вселенная. Вселенная, где один человек рыдал, освобождаясь от лет боли, а другой молчал, держа свою тяжёлую, неуклюжую руку у него на спине, пытаясь этим жестом сказать то, что никогда не смог бы выразить словами: Прости. Я здесь. Я никуда не денусь. Даже если ты плачешь из-за меня. Я буду здесь, пока не закончишь. И после... Слёзы постепенно иссякли, оставив после себя пустоту и лёгкую, странную усталость. Линч вытер лицо рукавом, не поднимая головы. Рука Джона на его спине замерла, не собираясь сползать. Линч глубоко, с дрожью, вдохнул и медленно выпрямился. Он не посмотрел на Джона сразу. Боялся увидеть в его глазах жалость или разочарование. Он уставился в экран, где теперь шли финальные титры под какую-то мрачную, но полую надежды музыку. — Это… — он начал, и голос его был хриплым, разбитым. — Это был очень сильный момент. С матерью. Он сказал это, чтобы дать объяснение. Чтобы снять с Джона груз переживания и волнения, который, он знал, тот нёс. Рука на его спине наконец сдвинулась. Но не убралась. Она просто опустилась, ладонь легла на край пледа, рядом с бедром Линча. Близко. Очень близко.. — Да, — тихо, почти шёпотом, сказал Джон. Его голос звучал хрипло, непривычно мягко. — Сильный.. Больше он ничего не добавил. Не спросил и не потребовал уточнений. Он просто принял это объяснение. Или, возможно, понял, что истинная причина слёз была сложнее, и что это — всё, что Линч может дать ему сейчас. И этого было достаточно Джону.. Финальная музыка стихла. Зажглись фонари, раздались недовольные возгласы и смех, первый и второй отряд начали подниматься, тряся пледами, обсуждая фильм. — Ну что, пацаны, — поднялся, потягиваясь, сказал Фокс — Жесть, конечно, но круто! Пойдём, что ли? Джон медленно поднялся. Его лицо в свете фонарей было уставшим, но более спокойным, чем весь этот день. Он посмотрел на Линча, всё ещё сидящего на земле. — Встаёшь? — спросил он. И в его голосе не было прежней резкости. Была усталая, но настоящая забота. Линч кивнул, скомкал свой мокрый от слёз рукав и, опершись на землю, встал. Его ноги немного дрожали. Джон, не глядя, протянул ему его синий плед, который тот выронил. — Держи. — Спасибо, — прошептал Линч, принимая плед. Их пальцы снова встретились на мгновение. На этот раз никто не дёрнулся. Они пошли обратно к корпусу вчетвером, друзья Джона болтали о грустной концовке. Джон шёл рядом с Линчем, молча. Но теперь это молчание было другим что-ли.. Оно не резало, не давило. Теперь оно снова было общим. Наполненным отголосками рыданий и теплом ладони на спине. Когда они подошли к своей двери, Джон, заходя внутрь, наконец заговорил, не оборачиваясь: — Завтра.. может, попробуем снова? Репетицию. Только.. помедленнее. Линч, стоя в дверном проёме, почувствовал, как в его холодной, опустошённой груди что-то ёкнуло — маленький, тёплый лучик. — Да, — сказал он. — Давай помедленнее. Он вошёл в комнату и понял, что сегодня не будет неловкого раздевания в темноте и избегания взглядов. Сегодня будет просто тишина. Тишина после бури. И, возможно, в этой тишине начнёт прорастать то самое, новое. Что они оба так боялись назвать, но уже не могли игнорировать.. Признание?.. Джон лёг, отвернувшись к стене, но его дыхание было ровным, не взвинченным. Линч, устроившись под своим одеялом, смотрел в потолок и чувствовал на спине, сквозь ткань, призрачное, но такое реальное эхо тёплой, неуклюжей и спасительной ладони.