ждёт вода впереди зелена

Освальд умер. Наверняка умер. После такой раны, да ещё в воде не выживают. Если, конечно, его не подобрали русалки-целительницы или какая-нибудь речная ведьма. Эдвард его убил. Он хотел заставить его страдать, как страдала Изабелла перед смертью. Сильнее, чем Изабелла. Но возможно ли это вообще? И как измерить страдания? Что хуже — умереть, влетев под поезд, осознавая неизбежность своей гибели, или захлёбываться холодными водами, загибаясь от боли не то от пулевого в животе, не то от понимания, что рану нанёс друг? Ах, не друг. И как он мог забыть? Освальд ведь любит его. Или думает, что любит. Это почти смешно, но у Эдварда не получилось рассмеяться или хотя бы улыбнуться. Не из уважения к чужим чувствам, это даже звучит смешно, просто… где любовь, а где его Освальд? Мог ли он в самом деле кого-то любить по-настоящему, а не испытывать смесь благодарности и желания обладать? Надо бы спросить… Спросить, ага. Эдвард зажмурился и помассировал виски, невольно усмехнулся. Наверно, это следствие препаратов. Освальд умер. Он сам убил его. Выстрелил и столкнул в реку, всматривался в мутные воды, пока облачённая в чёрное фигура не исчезла в глубине. Его уже не спросить, даже если отыскать тело на дне. Непонятное чувство, не то сожаление, не то тоска робко подняло голову, но было безжалостно задавлено. Нельзя жалеть, нельзя тосковать. Освальд предал его самым ужасным способом и заслужил свою участь. Освальд заслужил умереть. Голова начинала болеть не то от мыслей, не то от препаратов. Эдвард выругался сквозь зубы и пожалел об этом — любые звуки причиняли боль. Он торопливо зашарил по карманам, пытаясь отыскать таблетки. Будь у него чуть больше сил, непременно бы разозлился не то на них, не то на себя. Эдвард никогда не испытывал сочувствия к тем, кто жрал подобную дрянь, и что теперь, становится одним из них? Это отвратительно. Он убил одну свою зависимость, теперь должен убить вторую.

***

Зависимость — та самая, которую он убил — нависала над ним и смотрела так ласково и вместе с тем пугающе, что внутри что-то ныло. — Любовь моя, — прохрипел Освальд, провёл холодной и влажной рукой по его щеке. — Эдвард, любовь моя. Он был мокрый до нитки, будто только что выбрался из реки, и с его волос на лицо Эдварда сорвалось несколько капель. Тот машинально стёр их, неотрывно глядя перед собой. — Ты мёртв, — спокойно сказал Эдвард, следя за голосом. — Я убил тебя. — Но я здесь, — Освальд улыбнулся. — Я вернулся к тебе. Тёмная кровь пузырилась на его посиневших губах, на плечах небрежно лежали водоросли. Эдвард неспешно оглядывал его, избегая смотреть на живот. Вид поверженного — а как же иначе — врага должен внушать радость и гордость, но от взгляда на мокрого, бледного Освальда становилось только муторно и противно от самого себя. — Я сам тебя застрелил, — продолжил Эдвард, будто не слыша его. — Ты умер, Освальд. Вероятно, захлебнулся. — Разве это преграда для истинной любви? — проворковал Освальд. Эдвард оттолкнул его, рывком сел. В голове шумело не то резкого подъёма, не то от таблеток. Он умудрился задремать на диване в гостиной, едва головная боль отступила, и проспал, судя по угасающему свету за окном, почти весь день. И в этом свете Освальд выглядел особенно красивым и нездешним. Слишком красивым для настоящего. — Я не помню, что забывается первым, — сказал Эдвард. — Голос? Запах? Лицо? Интересно, что о тебе я забуду первым? — Ничего, — Освальд оскалился до боли знакомо. — Потому что ты меня никогда не забудешь, Эд. Лучше спроси у себя, — его голос внезапно стал злее. — Когда ты забудешь свою Изабель? Её… Эдвард закатил глаза. Поправлять Освальда… вернее, свою же галлюцинацию, смысла не было. Он именно такой, каким Эдвард его запомнил. Понимать бы ещё, почему препарат из всех возможных образов в его подсознании вытащил именно Освальда. Может, он и правда не хотел забывать его больше, чем Изабеллу. Эдвард усмехнулся. Всё же следовало бы не злоупотреблять таблетками. Кто знает, до чего он додумается такими темпами. Он улёгся обратно, заёрзал, устраиваясь поудобнее. Освальд уселся на пол, спиной к нему. К его затылку прилипла огромная тускло-зелёная водоросль и Эдвард, скривившись, взял её двумя пальцами и отбросил подальше. Галлюцинация оказалась отвратительной и на вид, и на ощупь. — Спасибо за заботу, — Освальд не повернулся, но Эдвард по голосу понимал, что тот ухмыляется. — Я просто не хочу видеть перед собой… это, — он вяло махнул рукой. — Мог и бы сам снять. — А ты мог бы не сбрасывать меня с пирса, — ответил Освальд и потом добавил, будто спохватился: — Любовь моя. Эдвард не стал ему отвечать. Он закрыл глаза, надеясь проснуться и без галлюцинаций, и без боли, и мысленно пообещал себе избавиться от таблеток. Или хотя бы изменить дозировку. Жить с галлюцинацией — причём галлюцинацией именно Освальда — едва ли будет удобно. Освальд, как будто не зная о его мыслях, запел что-то, напоминающее колыбельную. Эдвард скривился, но не стал его прерывать. Как знать, может, первым он забудет именно голос. Наверно, он будет скучать?.. Он уснул, а когда проснулся перед рассветом, Освальда не было. Как не было и отброшенной в сторону водоросли. Но была песня. Не та, которую тот пел, и близко её не напоминающая. В этой песне невозможно было разобрать слов и едва ли ею можно было кого-либо убаюкать. Она скорее напоминала зов, печальный и властный. Освальд — а голос однозначно был его — звал. Эдвард напомнил себе, что Освальд мёртв. Что он сам его застрелил и столкнул в реку, что он просто-напросто не может петь. Тем более петь так. Песня была словно где-то вдалеке и одновременно внутри головы Эдварда. Эдвард напоминал себе об этом бесконечно, пока переодевался и шёл к двери. Песня словно подчинила его себе, но паники почему-то не было. Идти на этот зов казалось таким естественным, таким правильным, что мысль о неподчинении вызывала исключительно неприятие. Когда Эдвард перешагивал порог, эти мысли и вовсе перестали существовать. Осталась только песня-зов и Освальд, поющий исключительно для него.