замолчало фортепиано

                    раз-два-три. раз-два-три. раз-два-три. так учат играть, пока пальцы не привыкнут. выжженная на корке сознания формула. первостепенно тянет сомнительный звук — в него не веришь, его хочется заглушить. и когда садился вечер на толстые стены кафедрального собора, в ожидании встреч, я шептал: раз-два-три.       дьяволом пугают детей ещё в теплой утробе матери. его имя — россыпь семи букв — не смеют произносить вслух. неудобным скрежетом зубов, стыдливым полушепотом я взвывал к нему:

л ю ц и ф е р

      любой облик, что он примет, — лоск неозвученных мечтаний, золотая пыль треснутых церковных колоколов и бой набата, — вызывал у меня улыбку. обращаясь к нему в полубреду моих однообразных дней, я получал его презрительный смех — ветром, царапающим кожу, звучал он, соленой духотой отравлял воздух.

к а к      с м е е ш ь      о б р а щ а т ь с я      к о      м н е ?

      облупившиеся фрески, шедевры мировой живописи, блеск не прожитой до конца.. весны — всё меркло, тлело, осыпалось пеплом несовершенства. ни разу не видев его воочию, я не мог не проникнуться мыслью: пленительная красота, смыкающая руки на моей шее, — он.

а л а с т о р

      касанием шелка, щекочущей шероховатостью темного бархата, невесомостью полупрозрачного батиста — прошептал однажды он мое имя. качнулись извивающиеся огни восковых свечей, и я припал на колени.

г л у п ы й      ч е л о в е к

      кровью своей я платил за растянувшиеся вдаль секунды его присутствия. металлическим пятном несмываемого запаха — пытался привлечь его. он — темнее ночи, его глаза — светлее предрассветных судорог солнца. намеком на паранойю стучал по полу плавленный воск, образуя застывшую кляксу на пыльных досках. мне не причудилось.       раз-два-три. раз-два-три. при обращении к дьяволу люди просят банальные вещи: уберечь их от смерти — наверняка Люцифер смеялся, глядя в их глаза, покрытые дрожащими бликами слез; закрепить их имена в истории — наверняка Люцифер презрительно ухмылялся. кто-то требовал, другие умоляли. когда-то очередь дошла и до меня:

т в о е      ж е л а н и е ?

      пластичная мягкость пальцев, совершенный слух, знание партитур ещё до момента их обнаружения — в конце концов, забыть этот детский счет, треклятое раз-два-три. музыкой обтянуть очертания его невидимого лика, звонким перезвоном посеять в умах людей — жгучее отчаяние, отравляющий до потери сознания страх. заставить их органы выкручиваться лишь от одного вступительного удара по белой клавише.

п у с т ь      б у д е т      т а к

      обращаясь к дьяволу без дрожи в голосе, я не намеревался его разгневать. как можно хотеть злости своего абсолюта? ведь дьяволом пугают детей ещё в теплой утробе матери — скользя по родильному пути, ещё не дыша вовсю, я до посмертия был обвенчан с янтарным мерцанием его глазной склеры, спокойным ритмом его замогильного дыхания.

м о я      д у ш а

      ледяным жжением окутаны были его пальцы. коркой застывшего свинца покрыты его острые когти. я не смел отводить своего взгляда — он был повсюду, в каждой прорехе на дощатом полу, в неровности покосившихся стен, в отблеске полыхающих свечей. только отравленные гордыней творцы на экваторе своего существования могли почувствовать, как трещит минутная стрелка их жизни, начиная кружить по циферблату в противоположном направлении.       я никогда не чувствовал, как жизнь моя близится к закату.       в пене дней, в клубящемся табачном la fumée я был предателем веры — их, людской, не опороченной даже жертвенной кровью Христа, не смущенной непорочностью Марии. но они не знали, что за ласкающую гладкость нот, звонкий хохот арпеджио я сжег и крест, и библию, взывая:

л ю ц и ф е р

      он больше не отвечал мне. зря пачкались плавленными рубинами медные тазы, покрывался пылью возведенный мною алтарь. интоксицированная его отсутствием тишина — в ней был и треск фитилей, и отзвук моего сбитого дыхания. теми самыми пластично-мягкими пальцами я исчертил полы и стены. всё зря. он разгневался, давая мне право — разгневаться в ответ.

л

ю

ц

и

ф

е

р

      как можно хотеть злости своего абсолюта? — как можно не воспылать злостью к своему абсолюту? я выбросил свечи. смял под пальцами их обмякшие от жара тела и выбросил. больше не позволял насыщаться собственной кровью, пусть и был обещан ему на предсмертном одре. я не слышал треска минутной стрелки — опустошение затмевало громкость предостережения.       кристаллическая испарина проступала на моем лбу. пружинистые кудри плясали в такт музыке, что лилась из-под моих пальцев. я видел людской задор, эйфорическое наслаждение в их хмельных взглядах. улыбался, смеялся — до кашля, терзающего горло. он подарил мне самодостаточность.       чем пахнет скука дней, отныне мне незнакомая? чужой кровью, металлическим привкусом оседает на губах. блюстители удобной морали, поборники иной веры, с ядовитой пеной у рта измеряющие каждый сантиметр высоты недостижимых небес. как плоть кромсает лезвие ножа, как рвется наружу хриплый вопль, так и звучала музыка в душных подпольных клубах, в динамиках шипящего радиоприемника. мой хохот, звучащий в унисон с последними вдохами.       скользкий глиссандо — как по льду, скользил мой палец. звон хрустальных бокалов приятной молоточной мелодией звучал в моей голове. янтарный блеск пузырьков, ароматное золото шампанского. и яркий-яркий — до слепоты — свет, ниспадающий с потолка. там я всецело был жив.       пульсирующее под ребрами удовольствие расползалось во мне, когда я видел в их округлившихся глазах последний блик узнавания. тот, кто часами ранее пленял их мелодией, связывал их руки жгутами, заставлял изрыгать проклятия. и всякий раз, пока шуршала колючая трава под их телами, я, облитый потом, чувствовал на себе его взгляд.

р а з - д в а - т р и

      этот счет был повсюду. инеем покрывались мои легкие, заглушая дыхание, всякий раз, когда слышал я, как вертится в водовороте жидкости металлическая ложка — она говорит мне раз-два-три; как скрипит входная дверь клуба — шепчет мне раз-два-три; как стучат по протертому полу невысокие каблучки — в ритме раз-два три.       мои руки начинали дрожать. мурашки облепляли спину и дыбом вставали тонкие волоски. раз-два-три — треск минутной стрелки, изводящий меня до потери аппетита и сна. блуждая в ночи меж деревьев, мысленно следовал маршрутами совершенных мною преступлений. шепот травы доносил до меня — проклятое раз-два-три.       сухость глаз, не знавших покоя, затравленным взглядом я обводил смутные очертания моей комнаты. казалось, в углу сконцентрировался сгусток неестественной тени. я пробирался к изголовью постели, подгибал ноги и безостановочно смотрел туда, будто вот-вот вспыхнет его взгляд, донесется морозным сквозняком его присутствие.

л ю ц и ф е р

      в полубреду ночных кошмаров я шептал его имя. беззвучно шевелил губами, прощаясь с окутавшей меня злостью к нему. я хотел прощения. жажда терзала горло, я задыхался в иссиня-черных мазках ночной темноты. издевательский лунный луч ложился на дощатый пол, пока я, обнимая колени, всматривался в пустоту, из которой и был сотворен сам.       шероховатый глиссандо — как в рыхлом снегу, застревал мой палец. скрежет хрустальных бокалов истеричным вскриком звучал в моей голове. медный блеск пузырьков, химический сплав шампанского. и яркий-яркий — до крови в глазах — свет, ниспадающий с потолка. там я обреченно был жив.       всё в доме — раз-два-три. как царапала окно горбатая ветка, как скрипели половицы на чердаке, как лилась меж коридоров ночная тишина. пальцы нехотя обвили прорезиненную рукоять ножа. мне казалось, эти стены придавят меня своим весом — прямоугольные комнаты в ту ночь были всё равно, что наспех сколоченный гроб. спешно, без оглядки, я покинул свой монастырь.       стучал животный импульс в висках, ко лбу прилипали волосы. сквозь сети полуголых деревьев я пробирался вперед. свежий прохладный воздух иглами проникал в носоглотку. пальцы мои сомкнулись на рукояти — не разжать.       сквозь прорехи пушистых крон прорезался ко мне лунный свет. серебром обмазывал мое лицо. казалось, что замерло время — перестало ходить взад-вперед, смеяться надо мной. я почувствовал себя свободным. до опьянения, до раскованности, до ясности моего взгляда. треснула ветка где-то вдали, и, обернувшись, я ощутил ожог грубого поцелуя — центр лба.       я свалился наземь, как в пуховое одеяло, мягкий матрас без ржавых пружин. живительный поток светлой энергии выходил из меня вместе с кровью, что заливала мое лицо. меня по-матерински нежно обнимала темнота, ласковым касанием держала за плечи и грудь, дожидалась остановки сердечного ритма. не прикрывая век, я видел, как полупрозрачной пеленой покрывались мои глаза, как после засыпали — их землей. и там, на пороге, раздался заученный наизусть смех:

р а з - д в а - т р и , м о я      д у ш а , р а з - д в а - т р и