От пионов к лилиям

«Да как ты не понимаешь! Они могут схватить тебя и увезти к себе! И королевство потеряет тебя навсегда!» Голос Леви, обычно такой сдержанный и тихий, сорвался на резкий, почти хриплый выкрик. Он сам не понял почему, но замешкался и вместо королевства чуть не произнес "Я". Он стоял в дверях её лаборатории, блокируя проход своим телом, как будто физически пытаясь отгородить её от того, что происходило в коридоре. Там, в окружении Ханджи и пары солдат, оживлённо жестикулируя, стоял Оньянкопон. Именно его присутствие, его лёгкость в общении с Марией, этот проклятый диалог — всё это заставляло Леви чувствовать что-то острое и непривычное. Тревогу, которая была глубже солдатской осторожности. Но в самой глубине души, в том тёмном месте, куда он редко заглядывал, он знал правду. Ему было плевать на «королевство». Плевать на технологии и железные дороги. Он боялся потерять её. Ту самую, которую поклялся защищать до последнего вздоха. И этот чужак с его умными глазами и обещаниями нового мира казался самой явной угрозой этому обещанию. Он мог увести её туда, куда Леви не сможет последовать. «Я просто сказала, что ты можешь не охранять меня сутками напролёт!» — раздражение, давно копившееся, вырвалось наружу. Мария понимала. Она видела, как его постоянное, недремлющее присутствие тормозит не только её, но и его. Они не могли обсуждать детали снабжения, стратегии вылазок или, что важнее, её проекты при постороннем. А Оньянкопон, со своим статусом «гостя-союзника», был теперь везде. «Капитан, мы планируем построить железную дорогу! От замка к морю! База у моря уже почти готова. Возможно, скоро я вообще переберусь туда! Это же удивительно! И всё благодаря этим… как ты их называешь, «выродкам»?» В её глазах горел тот самый огонь, что пугал и завораживал его одновременно — огонь одержимости, жажды нового горизонта. И он разжигался этими чужаками. Действительно, с появлением марлийцев жизнь изменилась кардинально. Скептицизм поначалу был всеобщим, но неделя за неделей приносила лишь доказательства их искренности: чертежи, расчёты, конкретная помощь в строительстве, образцы материалов. Не было явных поводов не доверять. Но Леви был не «обычным человеком». Он был хищником, выросшим в подземелье, где доверие было первой и последней ошибкой. Его инстинкты, отточенные в мире, где любая тень могла скрывать клыки, неумолимо шептали: «Подозрение. Опасность. Ловушка». Этот учёный-марлиец со своей открытой улыбкой казался ему самой искусной приманкой. Он смотрел на неё, на её раскрасневшиеся от волнения щёки, на руки, жестикулирующие с непривычной для неё энергией. Он видел, как она оживает. И это было самым страшным. Потому что это оживление было связано не с ним, не с их тяжёлым, молчаливым союзом в горе, а с кем-то извне. С тем, кто олицетворял собой мир за пределами его понимания и контроля. «Нет,» — выдавил он, и это слово прозвучало плоским, окончательным, как удар топора по колоде. Никаких доводов. Никаких объяснений. Просто железное отрицание. Он сделал шаг вперёд, его взгляд, тяжёлый и неумолимый, впился в неё. «Я буду рядом.» Раздражению не было предела. Выходя из лаборатории его остановила рука и короткий кивок Оньянкопона. Он остановился в полумраке каменного коридора и повернулся к нему. Его умные глаза, обычно полные энтузиазма, сейчас смотрели спокойно и понимающе. «Капитан, — начал он, понизив голос так, чтобы их не слышали из-за двери. — Я хотел бы кое-что прояснить. Вы… напрасно ревнуете. Наши беседы с госпожой Вилье — это обмен знаниями. Чистая наука. Ничего более.» Леви фыркнул. Звук вышел резким, презрительным, призванным отрезать любые дальнейшие объяснения. «Ревность? — его голос был низким и плоским, как лезвие. — Не смеши. Моя задача — её безопасность. Ты и твои «знания» — непредсказуемый фактор. Вот что меня волнует.» Оньянкопон не смутился. Он смотрел на Леви, на его напряжённые плечи, на сжатые кулаки, на взгляд, который старательно избегал встречи с его глазами, и медленно кивнул. Не соглашаясь, а констатируя факт. Он видел. Видел всё: и эту слепую ярость, и страх, прикрытый солдатским долгом, и ту странную, болезненную привязанность, которую сам Леви, наверное, даже не осмеливался назвать по имени. «Конечно, безопасность, — повторил Онянкопон, и в его голосе прозвучала лёгкая, почти неуловимая усталость. — Я всё понимаю, капитан. И я не хочу создавать проблем.» Он сделал паузу, давая своим словам повиснуть в сыром воздухе коридора. В его взгляде не было вызова. Было лишь сожаление учёного, который наткнулся на непреодолимое препятствие в виде человеческого сердца, закованного в сталь. «Но вы ошибаетесь в одном, — добавил он на прощание, уже отворачиваясь. — Она не та, кого можно удержать силой или запретами. Даже из лучших побуждений. Особенно — из лучших побуждений.» Леви не ответил. Он просто стоял, впившись взглядом в спину удаляющегося марлийца, чувствуя, как по его щекам разливается жар от осознания, что он солгал. И худшее было не в том, что Онянкопон понял это. Худшее было в том, что он, Леви, тоже это понял. Он солгал самому себе. И этот чужак, с его проницательным взглядом, заставил его это признать, даже не произнеся вслух ни одного обвинения.

***

Разведкорпус трудился под палящим солнцем не покладая рук. Воздух звенел от ударов молотов, скрежета металла и отрывистых команд. Это была уже не война, а иная битва — битва со стихией, расстоянием и собственным невежеством. Проектом руководили два полюса разума: Оньянкопон с его бездонными знаниями о мире и Мария с её гениальной способностью адаптировать и воплощать. Их палатка, заваленная чертежами, была мозговым центром, откуда во все стороны расходились линии будущей железной дороги — стальной артерии, которая должна была навсегда связать старый мир за стенами с новым миром у моря. Солдаты, некогда хрупкие новобранцы, гнали шпалы, таскали рельсы, вгрызались в каменистую почву. Даже капитан Леви, хоть и с видимой неохотой, покидал свой вечный пост у входа в её палатку, чтобы помогать — не столько из солидарности, сколько из необходимости поддерживать форму и присматривать за всем сразу. Его взгляд, оценивающий и холодный, скользил по спинам работающих мужчин. «И когда вы успели так вымахать?» — пробормотал он скорее себе под нос, но так, что ближайшие солдаты услышали и неуверенно переглянулись. Это были уже не те мальчишки, которых он когда-то грубо отчитывал на плацу. Это были взрослые, закалённые в походах мужчины с широкими плечами, покрытыми шрамами и загаром, и со взглядом, в котором читалась не слепая ярость, а осознанная решимость. Время и общее дело сделали своё. Дни тянулись, мучительно долгие и жаркие. Прогресс измерялся метрами уложенных рельсов, а не пройденными километрами. Леви, вытирая пот со лба, ловил себя на одной и той же навязчивой картине, которая вставала перед глазами в моменты тишины. Недавняя картина. Они впервые добрались до строящейся базы у самого моря. И она… она увидела его. Не на карте, не в рассказах, а воочию. Бескрайнюю, дышащую водную гладь. Её глаза, всегда такие аналитические и сдержанные, расширились от чистого, детского изумления. А потом она, забыв обо всём — о протоколах, об осторожности, о своей обычно безупречной осанке, — с заливистым, звонким смехом, каким он никогда от неё не слышал, рванула к воде. «Погоди ты! Там может быть опасно!» — его окрик сорвался рефлекторно, но был тут же поглощён шумом прибоя и её смехом. Это было бессмысленно. Мария, не раздумывая, вбежала в воду. Прохладные волны окатили её по колено, насквозь промочив простые рабочие брюки. Она скинула неуклюжие сапоги и ступила босыми ногами на мокрый песок, потом на скользкие камни, покрытые водорослями. Её взгляд жадно сканировал берег: ракушки невиданных форм, полупрозрачные медузы, выброшенные прибоем, странные плоды каких-то растений. Здесь была целая вселенная незнакомой жизни, новая биосфера, о которой она читала лишь в полуистлевших книгах! Её учёный ум, на мгновение отключив осторожность, ликовал. Плевать на опасность! Здесь было поле для исследований на десятилетия вперёд! «Леви, ты только посмотри!» — она обернулась к нему, её лицо сияло таким неприкрытым восторгом, что на мгновение он забыл дышать. И тогда она, словно ребёнок, наклонилась, зачерпнула ладонями воду и брызнула в его сторону. И он… он засмеялся. Не хриплое покашливание, не короткая усмешка. А настоящий, глубокий, тёплый смех, который вырвался из самой глубины груди, смывая с лица годы привычной суровости. Он даже не успел осознать этого. Просто отреагировал на её детскую выходку, на эту картину абсолютной, живой радости, которой он не видел в ней… кажется, никогда. Смех замер в воздухе так же внезапно, как и начался. Он поймал её взгляд — счастливый, немного ошалевший, полный жизни. И в его собственном сердце что-то ёкнуло, странно и непривычно. Это был не тот холодный ужас потери, что гнал его всегда. Это было что-то иное. Что-то, что заставило его отвести взгляд и сделать вид, что он просто отряхивает с мундира брызги. «Идиотка, — пробормотал он, но в его голосе уже не было прежней резкости. — Простудишься. И эти брюки…» Он не договорил, просто покачал головой, но уголки его губ ещё дрожали от недавнего смеха. Она лишь рассмеялась в ответ, повернулась к морю и подняла руки, словно пытаясь обнять весь этот новый, огромный, пугающий и прекрасный мир. А он стоял сзади, на сухом песке, и наблюдал. Его пост теперь охранял не от титанов или чужаков, а от её собственной безрассудной радости. И, возможно, впервые за долгое время, эта обязанность не казалась ему тяжестью. Было в этом что-то… живое. Что-то, что не было связано ни с долгом, ни с потерей. Просто момент. Её смех, солёный ветер и отзвук его собственного смеха, застрявший где-то в груди, как обещание, что в этом новом мире, может быть, есть место не только для борьбы, но и для чего-то ещё. Появление Марии из прохладной тени палатки с чертежами вырвало Леви из водоворота воспоминаний о том дне у моря. Она щурилась от ослепительного солнца, поднося ладонь к глазам. «Вот это жара! Вы, наверное, уже без сил?» — её голос, звонкий и ясный, разнёсся над площадкой. Она окинула взглядом покрытых пылью и потом солдат, и в её глазах читалась не формальная забота, а что-то гораздо более тёплое. Они и правда были сильны. Не только физически — плечи, накачанные не столько системными тренировками, сколько бесконечной борьбой за выживание. Сильны духом. Они выполняли её технические указания — где ставить шпалу, как крепить стык — чётко и безоговорочно. Возможно, грозный взгляд капитана, неотступно следивший за каждым движением, играл свою роль. Но была и другая причина. Они не жалели себя, возводя эту дорогу в будущее с какой-то лихорадочной, почти личной яростью. Потому что видели в ней не просто стройку. Видели выход. И видели её — их «госпожу инженера» — в центре этого выхода. Она знала их. Знавала не по именам в списках, а по их сути. Они стали для неё чем-то вроде странной, шумной, израненной, но невероятно дорогой семьи. Вот Жан, самый высокий, с уже отросшими русыми волосами. Вечно хмурый, закрытый в себе островок скепсиса и ответственности. Но она ловила на себе его быстрые, оценивающие взгляды и слышала редкие, сухие подколки вроде: «Госпожа, вы там не улетите с этим листом бумаги? Ветер-то сегодня.» В его грубоватости сквозило уважение, которое он не умел выразить иначе. Саша Браус, чьи глаза загорались нечеловеческим восторгом, когда Мария привозила из столицы целый мешок вяленого мяса и редких в казармах сладостей. Её непосредственность и жадный аппетит к жизни были глотком свежего воздуха. Конни Спрингер, вечно влипающий в какие-то нелепые ситуации, но своим простодушным юмором и неукротимым духом скреплявший всех, как живой, нехитрый раствор. Его смех раздавался чаще других, даже когда руки были в ссадинах. Эрен и Микаса. Брат и сестра? Или нечто большее, пока не названное. Марию восхищала и немного пугала абсолютная, животная преданность Микасы. Та девушка была идеальным солдатом: тихая, смертоносная, не рассуждающая. После капитана Леви, конечно, — мысленно поправляла себя Мария. В их глазах, особенно в горящих глазах Эрена, горел огонь, слишком знакомый и слишком опасный. Они были детьми войны в самом прямом смысле — их детство сожрали титаны, и теперь они сами стали оружием. И Армин. Самый мечтательный. Тот самый мальчик с умом старца и глазами, видевшими дальше всех. Тот, кому достался шприц, а с ним — жизнь, украденная у её Эрвина. Она не винила его. Это был не его выбор. Это был выбор Леви, выбор войны, выбор холодной арифметики. Армин поражал её глубиной мысли, широтой кругозора, который теперь подпитывался знаниями Оньянкопона. В нём действительно был дух её любимого — та же тяга к тайнам, к познанию неизведанного. Но не было той стальной, непреклонной воли, той опасной харизмы командира, готового положить тысячи жизней на чашу весов. Армин был мягким. Слишком мягким для этого мира. Он всегда подходил к ней с тихим «Вам не нужно ли чего, госпожа Вилье?» или «Я могу помочь с расчётами». Его забота была ненавязчивой и искренней. Она смотрела на них, на этих «детей войны», несущих рельсы под палящим солнцем. В их взглядах не было легкомыслия юности. Была серьёзность людей, заглянувших в пасть ада и оставшихся жить. Они видели смерть и бой. И теперь они строили дорогу — не к новой битве, а к чему-то иному. И она, Мария Вилье, вдруг остро осознала, что строит её не только для человечества. Она строит её для них. Чтобы у Жана было куда вести людей, не на смерть, а к новым берегам. Чтобы у Саши было больше еды для изучения. Чтобы у Конни было над чем посмеяться без риска быть съеденным. Чтобы у Эрена и Микасы был мир, который стоит защищать, а не просто выжженная земля. Чтобы у Армина… чтобы у Армина было будущее, которое он мог бы изучать, а не отвоёвывать с кровавыми боями. «Нет, — громко ответила она на свой же вопрос, улыбаясь. — Вы не устали. Вы — самые сильные люди, которых я знаю. Ещё немного, и мы сможем отправить первый состав. Представляете?» Её слова, прозвучавшие с неподдельной верой, заставили даже хмурого Жана слегка выпрямить спину. Леви, наблюдавший за сценой из тени, ничего не сказал. Но его взгляд, скользнув по её одухотворённому лицу, а затем по спинам его солдат, потерял на мгновение привычную остроту. В этом аду стройки, под этим беспощадным солнцем, рождалось что-то новое. Не просто дорога. Общность. Но все вечера, когда жара спадала и над стройплощадкой зажигались фонари, Мария проводила с Оньянкопоном. Их беседы стали ритуалом. Они могли сидеть на ящиках у края почти готового участка дороги, разложив между собой какой-нибудь чертёж, и обсуждать кинематику парового привода или свойства новых сплавов до хрипоты. А иногда... иногда чертежей не было. Просто тихий разговор в сгущающихся сумерках. Он рассказывал о странных обычаях своей далёкой родины, о нелепых случаях в марлийских академиях, о первом полёте на хлипком прототипе дирижабля, который едва не развалился в воздухе. Она смеялась, её смех, лёгкий и свободный, разносился в прохладном воздухе. Она, в свою очередь, рассказывала о своих первых, катастрофических опытах в гараже, о том, как в десять лет пыталась собрать «вечный двигатель» из будильника отца и сломанной швейной машинки. В этих историях не было войны. Не было титанов, стен, потерь. Была просто жизнь — любопытная, амбициозная, иногда смешная. И в этом была своя, опасная магия. Капитану Леви эта магия не нравилась. Совсем. Он старался прерывать их. Не грубо, не криком — это было ниже его достоинства и лишь привлекало бы ненужное внимание. Он подходил с каким-нибудь отчётом, который нельзя было отложить, с надуманной проблемой на стройке, которую якобы мог решить только Оньянкопон «прямо сейчас», или просто вставал рядом, своим молчаливым, давящим присутствием нарушая лёгкость беседы. Он заставлял заниматься делом. Настоящим, важным, срочным. Не этой... болтовнёй. Внутри него клокотало что-то тёмное и незнакомое. Он ловил себя на том, что его взгляд прилипает к ним, когда они смеются над какой-то глупостью. Видел, как её лицо, обычно сосредоточенное или печальное, озаряется живым интересом, когда марлиец что-то объясняет жестами. Слышал, как в её голосе, обращённом к тому, звучат нотки, которые он не слышал... очень давно. Если вообще слышал. Ревность? Это слово было слишком простым, слишком «человеческим» для того, что он чувствовал. Оно не умещало в себе всей гаммы: холодного раздражения на чужака, острой тревоги за неё, горькой обиды — не на неё, а на саму ситуацию. Обиды, что место рядом с ней, место, которое, как он смутно начал осознавать, стало для него чем-то большим, чем просто постом, теперь оспаривает кто-то другой. Кто-то, кто пришёл из мира, где не было Эрвина Смита. Кто не носил в себе тяжести его памяти, его последнего приказа. Кто мог предложить ей будущее, не омрачённое прошлым. «Он заменит Эрвина?» — мысль вонзалась, как отравленная игла. Нет, не заменит. Никто не мог. Но он мог... заполнить пустоту. Предложить другой свет. И Леви с ужасом понимал, что это, возможно, даже хуже. Потому что это была бы не верность памяти, а движение вперёд. Без него. Но больше всего его бесило другое. Это было нерационально, глупо, но от этого не менее ясно: Оньянкопон был опасен в первую очередь для него. Для Леви. Этот чужак со своими знаниями, своей открытостью, своим умением вызывать у неё улыбку, угрожал самому смыслу его существования последних лет. Если ей не нужна будет его защита, если она найдёт опору и интерес в другом... то что ему останется? Вернуться к бессмысленной резне титанов? Остаться тенью без объекта, за которым нужно следить? Его мир, выстроенный вокруг одного-единственного приказа, давал трещину. И этот чужеземец, сам того не ведая, стал самым опасным врагом в его жизни — врагом, который угрожал не его жизни, а единственному, что в ней ещё имело смысл.