Ещё один

Баки расслабился, размяк, и это предсказуемо не довело его до добра. Вломиться в чужой дом, найденный в базе данных для любителей вламываться, – идея достаточно бредовая, чтобы считаться неочевидной. Чтобы сбить с толку преследователей. Но, по правде говоря, Баки недостало сил пройти мимо песочного фасада с узкими окнами и парными колоннами. В похожем доме где-то в Восточной Европе спало очень нужное воспоминание. Баки чувствовал его, но не мог узнать. Воспоминание зудело, как рана под повязкой. Тускло горят хрустальные люстры, зал украшен цветами, человек с седыми усами говорит… Нет. Дальше ничего. Стоило махнуть рукой на очередной дефект памяти. Еще ночью пришло закодированное сообщение о поддельных документах. Надо было ехать за ними, а затем уносить ноги из страны. Но Баки промедлил. Но Баки готовил еду вместо того, чтобы учить этому Ами. Потому что Ами, вот чудо, не отказывался и хвалил его стряпню. На третью ночь они с Ами содрали защитную накидку с огромной кровати в гостевой комнате. Одеяло под накидкой оказалось убийственно мягким, теплым и тихим. Не шуршало. Лежало надежно, как прибитое. В него можно было уткнуться лицом как в матерчатое воплощение спокойствия. В засаде бы лежать под таким одеялом, да в засадах под одеялами почему-то лежать не принято. Ночью Ами сидел над Баки, нависнув, словно каменная горгулья, и сторожил его сон. А Баки не смог сказать ему: не майся дурью, все равно ведь я сплю чутко и в случае чего замечу неладное. Присутствие Ами не устраняло тревогу, растерянность или злость. Но лежать злым и несчастным, когда тебя кто-то оберегает, оказалось… почти прекрасно. Тем более, Баки стерегла лучшая версия его самого. А говорят, нет в мире совершенства. Никому они с Ами не были нужны. По утрам в чужом доме стояла тишина. Баки позволял себе вдоволь торчать под горячим душем и даже начал пользоваться украденными из ванной комнаты мягкими тапочками. Они внутри были мохнатые как полотенце грели и не сваливались с ног. В таких хорошо неслышно подкрадываться. Баки ни разу за два дня не выпал из реальности и очень старался не испытывать по этому поводу никаких надежд. А еще Ами уже сутки не делал вид, будто у него ничего не болит. Это значит, действительно не болело. И взгляд у Ами все реже стекленел посреди какого-нибудь дела или разговора. Баки знал: Ами в такие стеклянные секунды собирает себя заново. Убеждается, что все происходящее ему не мерещится. Решает, кем быть дальше. Потом, стоя на коленях перед гидровским агентом, Баки успеет вспомнить эти дни. И не найдет в себе сил о них пожалеть. С утра Ами взялся заплетать Баки волосы. На этот раз — не подглядывая в инструкцию. Металлические пальцы с трудом удерживали скользкие прядки. Плетение приходилось переделывать, Баки с игольными вспышками боли лишился нескольких волосков, но Ами повторял мелкие движения с нарастающей аккуратностью и быстротой. Баки понимал, что он делает. Длинная последовательность кропотливых операций. Как раз то, что необходимо, чтобы протез и нервные окончания не теряли контакт друг с другом. Пока Ами менял местами тонкие пряди, скрытые в металлической руке устройства заново калибровали силу и направление. — Думаю, время помогает мне, — заявил Ами. Баки в который раз усомнился в том, что они двое – один и тот же человек. Ему никак не удавалось предугадать направление мыслей Ами. Но слушать было занимательно. В слова Ами то и дело впутывалась какая-то поэзия. Баки ее в себе не то что не ощущал – даже вспомнить не мог.  — Я был Зимним Солдатом целиком и полностью, — пустился в объяснения Ами. — Не понимал, кто я. В смысле, кто я на самом деле. И все равно, перенесясь в будущее, я вспомнил достаточно, чтобы не броситься на Стива с оружием. Будто само путешествие во времени меня исправило. Очнулась исходная версия меня, а все остальное отвалилось по дороге. «Стив» звучало наполовину как вопрос, наполовину как вздох досады. Первые звуки свистом вырывались сквозь зубы. Словно Ами не был уверен, вправе ли произносить это имя вслух. Баки вот не произносил. От рук Ами возле затылка было… тепло и непривычно. Ами вроде как дотрагивался до Баки самым интимным образом. Чужие люди так друг к другу не прикасаются. Но при этом Ами не задевал тела. Баки мог бы отхватить ножницами косу вместе с его прикосновениями и не испытать при этом ни малейшей боли. — И ты прав, становится легче, — продолжал Ами. — Теперь я знаю, что не схвачу Стива, не потащу на гидровскую базу... Просто из-за невыполненного приказа такая тоска накатывает, что разрыдаться хочется. Точно из-за приказа? И ты все время говоришь про Роджерса тоже из-за приказа? Баки закрыл глаза, вслушиваясь в движения Ами. Внутри что-то с негодованием содрогалось от чувства уязвимости и тепла, орало: «Не трогай меня, не трогай меня, не трогай». Но у Баки внутри что-то вопило без передышки уже много лет. Теперь у крика хотя бы слова появились. — Ты так сторонишься Стива, — спросил Ами. — Потому что тоже чувствуешь эту тоску? Он в очередной раз теребнул волос, и на этот раз Баки не стерпел. Качнулся в сторону, как уходил бы от нацеленного в затылок удара. Высвобожденная коса ударила по шее, мгновенно обмякла, расползаясь на отдельные прядки. — Нет, — сказал Баки. – Нет. Ами помедлил. Наверное, вытаскивал застрявший между пластинами протеза и вырванный с корнем волосок. — Тогда почему? Ну, например, потому, что от одной мысли о «Стиве» хотелось что-нибудь сломать. В своих назойливых посланиях Роджерс ударился в трогательную откровенность. 4 Когда я о тебе думаю, во мне все болит. В самом деле? Да для Роджерса «все болит» — естественное состояние. С младенчества его донимала зловредная компания хворей. Еще не повзрослев, он научился попадать под кулаки тех, кто больше и глупей его. Потом сдал себя в лабораторию на опыты, и суперсолдатская сыворотка перекроила все его тело. Люди от такого умирали. Баки своими глазами видел. А еще потом Роджерс притворялся, что мышцы не взрываются болью, когда поднимаешь танк, не ноют мстительно всю следующую ночь. Баки помнил, как Стив скованно двигался, когда никто не видел, когда пошитый из американского флага костюмчик не скрывал следы синяков. Палатка дрожит от хлещущего снаружи дождя. Стив за неимением полотенца ладонями водит по волосам, собирая воду. Кончиками пальцев с обломанными ногтями ощупывает еще кусачий и красный след за ухом – приложился в падении о кейс с секретными документами, стремясь прикрыть выкраденного у ГИДРЫ пленника. Никого рядом нет, и Баки заледеневшими мокрыми пальцами трогает воздух над рукой Стива – только над костяшками пальцев, только над внешней стороной ладони. Минуя ссадину на шее и запекшуюся под ногтями кровь. «Обычный синяк. От этого ты точно не умрешь». Стив хмыкает. «Но вообще стоило быть осмотрительней, — окорачивает его Баки. – В папке с документами дыра от пули. Ровно в центре. Полковник в гневе, потому что теперь не все данные можно разобрать. Но данные дешифровщики восстановят. А если бы дырка была в центре тебя?» «А где он, центр меня?» «Болван». Баки безнадежно закрывает глаза. Никого нет. Он прижимается плечом к все еще непривычно огромной спине Стива. Представляет яркие округлые пятна – плоскости соприкосновения их тел. Места, где тепло и безопасно. Дождь льет стеной, а не то можно было бы выглянуть на улицу и разглядеть бледные вспышки на горизонте – угрожающие отсветы линии фронта. И скоро палатку начнет подтапливать снизу. «Болван? А что это? В каком он месте, покажи». Стив стряхивает с себя Баки и оборачивается с хулиганской улыбкой – неожиданной и острой как нож. Баки втянул воздух сквозь зубы, уворачиваясь от лезвия воспоминания. Это все из-за Ами. Это из-за Ами он вспомнил. Последние два дня в голову только и лезли картинки из прошлого. Цеплялись за случайные слова, за прикосновение к отполированным перилам на лестнице, за запах пыли, за блеск деревянных панелей. Когда я о тебе думаю… Ну а Баки прекрасно обошелся бы без мыслей о Роджерсе. К несчастью, мыслей было через край. Болит все у него. Всегда у Роджерса все болело, и ему было показательно, в знак протеста на это наплевать. Так в чем же сейчас проблема? Стив из прошлого наотрез отказывался умирать. Что от болезней, что от сыворотки или стычки с ротой солдат. Или все наоборот? Что, если Роджерс всю жизнь пытался себя угробить? Простудиться уж наверняка насмерть? Получить удар точно в висок от пьяного болвана в подворотне? Попасть под немецкие пули во время очередной безрассудной вылазке? Баки до сих пор не мог простить Картер за то, как она поддерживала и одобряла каждую Стивову вылазку. Но он ведь и сам поддерживал. И в попытках простудиться, загулявшись дотемна холодной осенью, и шагая плечом к плечу с одного поля сражения к другому. Потом Роджерс попытался утопиться в океане – для пущего шику прямо вместе с самолетом. Если у него не получилось при этом умереть до конца, то это не его заслуга. И вот новая попытка. Роджерс опустил руки, выбросил свой любимый щит и предложил Зимнему Солдату забить себя до смерти. А Солдат был так взбешен, что не свернул ему тут же шею – быстро и чисто. Солдату хотелось просто сделать Роджерсу больно. Он бил, чтобы причинить боль. Чтобы Роджерс понял… Баки уже не был уверен, что именно хотел объяснить, доказать. Точно знал, что не хочет стать еще одним способом Стивова самоубийства. Не многовато ли Роджерс на него взвалил? Нет, спасибо. Баки в этой жизни как-то уже наубивался. Ами взялся собирать косу заново. Расчесал, потянул за волосы, разделяя пряди. Хотелось, чтобы он потянул сильнее, ощутимей, фиксируя присутствие их обоих в реальности. Хотелось, чтобы он вообще не прикасался. Баки уставился на украшающие стол кружевные салфетки и велел себе думать об ажурных листьях и цветах. Иногда, когда выпадала возможность, он позволял себе просто сидеть и наблюдать. Как меняются тени, когда солнце поднимается в зенит. Как люди садятся за один и тот же столик в кафе, едят, читают, смотрят в телефоны, расплачиваются и уходят, уступая место новым посетителям. Как пар конденсируется на стенках стакана с горячей водой, а потом пропадает. Баки наблюдал, и бессмысленные детали как будто становились частью его жизни, заполняли пустоты. Но сейчас пустоты не было. Сейчас был Ами, его снующие руки, легкое дыхание, что-то смутно горькое и знакомое… Взгляд соскользнул на край стола, уперся в камин. Или в комнатный костер? Какого имени заслуживает выложенный камнем очаг прямо посреди зала, и зачем, во имя всего святого, такой очаг нужен? Чтобы слуги жарили над ним быка на вертеле? Камин превратился в размытое бежевое пятно. Уши заложило от теснящихся призрачных голосов. Баки почти вспомнил. Почти въяве увидел себя в украшенном цветами зале в другом, но до боли похожем доме Зимний Солдат стоял в тени портьеры. Так, чтобы видеть его мог лишь заботливо подведенный на три шага гость. Чем Солдат был в тот вечер – символом престижа, страшилкой в дипломатических переговорах? Гарантией, что гость не откажет, а если откажет, то никто его больше не увидит? У гостя седые усы. Бледные глаза близоруко сощурены. Кто это? — Так почему? – спросил Ами. Почему что? Ах да, почему Баки сторонится Роджерса. Когда я о тебе думаю… Роджерс стоял рядом в темноте, бархатная портьера пахла пылью и ушедшими годами, а его присутствие рядом было… огромным. Раскаленным добела, будто вокруг Роджерса даже воздух горел, будто он глыба метеорита, и нет выхода, кроме как падать вместе с ним, оставляя огненный след. Было время, они вдвоем и вправду так вместе стояли в залах, где пьют и танцуют. Да и танцевали пару раз, не на всяких музыкальных вечерах на войне достаточно девушек, для всех желающих вальсировать. За две минуты Роджерс наступил Баки на ноги раз десять. Черт тебя дери, Стив, убирайся и не мешай вспоминать. Ами, к счастью, больше не настаивал на ответе. Коса была достаточно короткой и тугой, чтобы чувствовать ее вес и то, как она лежит у Ами в руках, пока он закрепляет куцый кончик резинкой. «Смотри, смотри, — сестра вертится в темной прихожей слишком быстро, чтобы можно было выполнить ее требование и разглядеть хоть что-то. – Мама и меня завила!» Мама притворно закатывает глаза, поднимая повыше раскаленные щипцы, чтобы не задеть подпрыгивающую от восторга Бекку. Что-то раскаленное пробирается под веки. Баки тогда так и не осмотрел прическу сестры. Что ему, шестнадцатилетнему и страшно взрослому, было до девчачьих забав. Бекка казалась раздражающей приставалой. Впереди была вся жизнь, чтобы насмотреться на сестру. Воспоминания были драгоценными. И нестерпимыми. Иногда настолько, что хотелось белого пламени в глазах, боли в голове, во всем теле, настолько большой, что границы собственного существа в ней размываются. И потом очнуться, не помня ничего. — Поговори с ним, — предложил Баки. Поторопился, не успел вдохнуть прежде, чем сказать, и голос охрип. – С Роджерсом. Есть его передатчик. Не уверен, что тебе безопасно встречаться с ним лично. Но если так нужно, напиши ему. Ами отступил на шаг. Баки понял по тому, как спине стало холодней. — Ему не я нужен. Ты. Баки скептически фыркнул. — Серьезно, — вздохнул Ами. — Я для него, наверное, такой же сон, каким он мне казался. А на тебя он смотрел, как будто ты источник всего света во вселенной, а в его подвале только что перегорела последняя лампочка. Что Роджерс подумает при виде последней надежды, которую отобрали? Решит, что надо ее отобрать обратно, пока не унесли. Пугающая перспектива. К счастью, Баки – не последняя надежда. Кто угодно, но не он. — Он мне не доверяет, — сухо заметил Баки. Доверие отделяет друга от противника. Что бы Роджерс ни писал, сколько бы ни пытался дозвониться, он не мог положиться на Баки, и это определяло место Баки в мире. На язык просилась лекция «Почему о Роджерсе школьники поют песенки, а мы в списке розыска у разведок сотни стран». От нее Ами спасли две вещи. Во-первых, в воспоминаниях Баки зажглись люстры из мутного белесого хрусталя, человек с седыми усами поправил очки и произнес два слова. Одновременно с Роджерсом, которого там вообще быть не могло. Воспоминание все это время было связано с Роджерсом, а Баки гнал Роджерса из мыслей, поэтому и не мог вспомнить. Рекордно досадная ирония! Свинцовые зяблики, беззвучно сказал Стив, довольно улыбаясь в тени портьеры. Чертовы «Свинцовые зяблики»! Во-вторых, мимо окон с шуршанием гравия и паническим визгом тормозов пронесся автомобиль. — Ну, это точно не за нами, — заметил Ами, засовывая расческу во всегда стоявшую наготове сумку с вещами. Если верить сквоттерской базе данных (а это была хорошая база, для своих), хозяева сюда приезжали раз в год, в конце зимы. Сейчас дом обязан пустовать. Тогда кто пожаловал на огонек? — А вдруг это неловкий агент спецслужб просто хочет с нами поговорить и предупреждает о себе, — пожал плечами Баки, добавляя к содержимому сумки так приглянувшиеся тапочки – все равно бы хозяева выбросили. Или передали полиции как улику. На улице раздался выстрел. Ами не вздрогнул. С легким осуждением поднял бровь. У Баки даже на сердце потеплело: вот такую гримасу мог бы скорчить сержант Барнс, сто седьмой пехотный. Как бы Ами ни прятался за случайно придуманное прозвище, это он был настоящим Джеймсом Бьюкененом Барнсом. А Баки уже не был, не знал, как быть. Пользовался краденым именем просто чтобы позлить воображаемых гидровских дрессировщиков. Как было бы славно, если б тот свет существовал, а у Баки были бы развязаны руки. Тогда кураторы Зимнего Солдата корчились бы в адском пламени, а по утрам им в качестве дополнительной пытки зачитывали бы отчеты: что Баки сделал, чтобы еще сильнее им досадить. — А может, — Баки присел и пошарил ладонью по полу проверяя, не осталось ли там вырванных волосков после парикмахерских экзерсисов. – Это все же хозяева вернулись и выстрелом намекают, что нам здесь не рады. — Или спецагент просит чай поставить, — хмыкнул Ами. Оставлять дом и зародившееся в нем спокойствие было до стыдного обидно. Так что вернувшиеся хозяева Баки иррационально раздражали. Да и не выходило сочувствовать тем, кто стреляет с непонятными намерениями. Бесследно исчезнуть не выйдет. Они с Ами не забросили стол пылевой скатертью, и желтое дерево столешницы с ажурными салфетками выделялось в комнате яркой кляксой. Баки не протер зеркало в ванной, на кухне осталась невыброшенная упаковка от печенья, но с этим придется смириться. Непонятно было, выберут новоприбывшие парадный вход или черный, соответственно, через какие двери надо отступать. Ами и Баки прижались к противоположным стенам в каминном зале в ожидании подходящего момента. Иногда неподвижность – лучшая маскировка. — Могу метнуться на второй этаж, — шепотом предложил Ами. – И через окно… — Мы просто уходим. — И не выясним, что за стрельба? — Не наше дело. Вряд ли дело хорошее, но это еще не повод вмешиваться. — Я хотя бы разведаю, кто там. Через дверь-то не видно… Баки сделал вылазку в угол и потыкал в кнопки под маленьким экранчиком на стене. Лампочка на панели горела зеленым, предупреждая, что все ворота и двери открыты. Экран засветился и показал черно-белое изображение площадки перед домом. Ракурс был не слишком удачный. Виднелся бампер машины и капюшоны двух человек, суетившихся за ним. — ...тогда тащи ее, — глухо донеслось из динамика. – Только не в дом. А потом раздался протяжный нечеловеческий звук. Из тех, что издает живое существо, так поглощенное болью, что забыло все слова до единого. Баки задержал дыхание. Он знал такие звериные стоны, слышал. Растравленная за последние дни память ощерилась, впилась в Баки и утянула в место, из которого он карабкался, как из ямы, цепляясь за сырые и скользкие края, а края все обваливались и обваливались под руками. Воспоминания бывали драгоценными. Бывали убийственными. Собственная память убивала Баки – и внутри разума, и снаружи, парализуя в самый неподходящий момент. На экране две фигуры скрылись за дверями пристроя, волоча что-то завернутое в одеяло. Или кого-то. Пока еще кого-то. — Выходи и подожди меня, — махнул в сторону парадной двери Баки. У Ами, наверное, на лице было все возмущение мира, но Баки недостало самообладания разглядывать эмоции. Тащи ее. — Я только посмотрю, — пообещал Баки, хотя понятно было, что он не только посмотрит. За дверью черного входа людей уже не было, из пристроя доносилось какое-то копошение. Дорожку за машиной отметила цепочка темных капель. Баки не сомневался: если тронуть их, пальцы окрасятся красным. Он двинулся во двор. Ами схватил Баки за руку. Так сильно, что мог бы развернуть, если б Баки не остановился сам. Времени на препирательства не было. Баки оскалился. Тащи ее. На лицо легла белая кружевная ткань. Ами схватил со стола одну из длинных салфеток, чтобы ею завязать Баки лицо. Туго затянул узел на затылке. Баки ощутил щеками выпуклые контуры цветочных лепестков, изображенных на кружеве. В голове стало тихо. Это было его слабое меcто, Баки знал. Научился у тех, кто специально исследовал его слабости и разбирался в них много лучше его самого. У тех, кто щелкал его по носу, чтобы привлечь внимание. У тех, кто из всех моделей маски для Зимнего Солдата, выбрал немного тесную. Ту, что давила на подбородок и стискивала щеки, каждую секунду будоражила, заставляла смотреть, слушать, ощущать. Солдат мог устраниться от собственного тела, но не от прикосновений к лицу – слишком близких, слишком личных. Ами нащупал границу между «затяни туже» и «не прикасайся», и… Но нет, дело было не в этом. Затягивая узел, Ами смотрел Баки прямо в лицо. Близко-близко, не увернешься. Глаза у него были светло-синие, яростно сосредоточенные. Он не останавливал Баки. Просто настаивал на соблюдении осторожности. Помогал. Кто-то – Ами – ждал, что Баки вернется. Ждал не исполнения задания, а самого Баки. За напряженным взглядом Ами не было ямы и стонов, не было изрядной доли того, что Баки пережил. И не будет. Только когда сердце начало успокаиваться, Баки заметил, как оно лихорадочно стучало. Когда резко приходишь в себя, говорят – будто холодной водой из ведра окатили. Ами был целым водопадом ледяной воды. Отпустило даже чувство растягивающейся и рвущейся действительности – холодок в зазоре между иллюзорным покоем этого дома и необходимостью быть крадущимся в тени убийцей. Но у Баки по-прежнему не имелось лишней секунды, чтобы все обдумать. Кто-то попал в беду, страдал от боли и нуждался в помощи. Так что Баки глубоко вдохнул, пересек узкий двор беззвучной походкой Зимнего Солдата, ворвался в пахнущий сыростью пристрой и опозорился по полной программе, ясно осознавая все происходящее.