Ещё один

Стив всего-то терся членом между его ягодиц, между сведенных бедер, и это было… неожиданно здорово. Забавно. Никаких проникновений, втискиваний, засовываний – о, раньше Баки швырялся синонимами, пока Стив не начинал смущаться. И чаще дышать, по причинам, не имеющим отношения ни к каким болезням. Всегда казалось, он мог бы заняться со Стивом любовью с помощью одних только слов. Баки с удивлением рассмеялся. По-настоящему рассмеялся, а не фальшиво отреагировал смехом. Стив издал что-то вроде ответного смешка, и от этого залитая светом комната стала четче, материальной. Солнечные лучи почти что можно было попробовать на вкус – соль и масло, и капля лимона. Шершавость бежевой стены передавалась по воздуху. Где Стив этому научился? У кого?.. Не то чтобы Баки был против проникновений. Не со Стивом. Но так – он больше контролировал ситуацию. И прямо сейчас это значило много. Стив рычал и стонал ему в шею. Стив прижимался губами к его яремной вене, и слова лились прямо в пульс: – …ты, это правда ты. Это что же, проверка? Было бы неловко, если б не так абсурдно. Но, может быть, для Стива это в самом деле тест. Испытание, для которого недостаточно слов или внимательного наблюдения. Для Стива максимальное выражение любви и доверия лежало где-то между прижавшихся друг к другу ног, рук или языков. Для Баки, наверное, тоже. Только Стив так чувствовал, так жил, а он сам – так решал головой. «Право слово, вы с моим сыном рискуете попасть в адское пекло». Простите, миссис Роджерс. Совесть Баки, конечно, знала, чем ужалить. Не Баки ли пару минут назад целовал Стива в такие места и с такими намерениями, что приличному католику обеспечили бы вечность в аду? Но Стиву это нравилось, а его удовольствие зажигалось у Баки в груди цепочками золотых огоньков. Его облегченный вздох был как фонарик в руках. Согревающий. Обнадеживающий. Со светом можно отыскать дом в темноте. Давным-давно зимой Баки слишком надолго оставался на позиции, прикрывая Стива. Рядом разорвался снаряд. Баки запомнил только вспышку света или снега. И как сидел потом на коленях в сугробе, ничего не понимая и не слыша. Сестра в лагере потом сказала – чудо, что он не оглох насовсем. Стив беззвучно шевелил губами. Его, наверное, окликали, требуя уходить. А он пытался дозваться Баки, и все тщетно. Тогда он додумался, что кричать бесполезно, и стал говорить руками. Баки помнил его руки, горячие, живые у себя на лице, на плечах, на коленях. Если бы кто-то видел их в тот момент, он бы догадался, не смог бы не догадаться… «Что ты пытался сказать, балбес?» «Думаю, что ты мой. Не войны, не холода и не того места, где ты все мысли потерял. Мой» «Твой? Да ты обнаглел совсем. Я тебе что, ложка или пара кальсон?» Баки положил ладонь на вздымающуюся грудь Стива, не вполне понимая, что пытается этим сказать. Может, просто оживлял воспоминание. Стив неуклюже сгреб его за талию, прижимая к себе. «Я здесь, – решил Баки. – Это значит – я здесь». – С чего это ты так терпелив со мной? — спросил Баки, наваливаясь лопатками Стиву на грудь. У Стива такая теперь была широкая грудь, даже странно. Баки старался сосредоточиться на твердости мышц, а не представлять, как трещали, раздаваясь, Стивовы ребра во время операции, или что там с ним творили. – Куда столько осторожности? – Ну, – Стив вздохнул. — Я заметил, что чем я с тобой нежнее, тем больше ты мурлычешь и тянешься. Словно кошка. От того, как Стив сжал руку у него между ног, Баки действительно выгнулся, будто пораженный электрическим током. Хотелось сбежать из собственного тела. Насовсем. Хотелось закрыть глаза и позволить Стиву посылать прикосновения под кожу, как радиосигналы. Как будто их обоих здесь нет, только волна, находящая станцию где-то в пустоте. Баки не любил трогать себя. Механика процесса перекрывала удовольствие. Но когда это были руки Стива, – другое дело. Рукам Стива он всегда доверял больше, чем собственным. Баки нужен был этот защитный слой, посредник между его беспокойным разумом и слишком придирчиво, беспорядочно чувствующим телом. Стив был его броней. – Не сейчас, балда. Почему ты так осторожен со мной каждый день. Будто боишься тронуть и разбить или сказать лишнее слово и обидеть. Меня? Серьезно? Сейчас, когда Стив был так занят и – может быть, все-таки доволен? – с него сталось бы и ответить. У Баки накопилась целая куча вопросов, о которых он старательно не задумывался. Что сталось с его семьей? Что произошло бы с ним самим в будущем, если бы не машина времени? Стив зарылся лицом в волосы у Баки на затылке. Он был сейчас таким тяжелым и неизбежным, таким знакомым. Роскошь – иметь что-то знакомое. Баки завел руки назад, пытаясь обнять его. Вцепиться и держать. Будь здесь. – Ты… Мы ведь все еще не понимаем, что с тобой. У тебя жар чуть ли не каждый день. И про влияние путешествий во времени одни вопросы. Как же. Баки нашел три свернутых листка в потайном кармане под подкладкой сумки, в которой Стив прятал чертов щит. Баки проверял все новые или побывавшие на улице вещи, не мог иначе. И он старался не читать, не лезть в Стивовы секреты. Старался, наверное, недостаточно. В плотных рядах печатных слов разобрал едва ли половину. Транстемпоральный. Нестабильность. Обратный резонанс. Система будет стремиться к восстановлению баланса через устранение. Необходимость компенсировать. И про то, в экспериментах раз за разом наступал коллапс образцов. Имени Баки нигде не значилось, но по всему выходило, мир будущего ему не рад и постарается из себя вытеснить. Ну и на что нужны эксперты с умными словами, если они не могут сказать ничего нового. Баки тряхнул головой, заставив Стива отклониться назад. – Когда ты болел, я не был такой скотиной. – Уверен? – хмыкнул Стив. Баки возмущенно фыркнул. – Мне все время снилось, – полушепотом признался Стив. – Когда я тебя потерял, мне все время снилось, что ничего плохого не случалось. Что ты каким-то образом со мной. Что наша прежняя жизнь со мной. Но… я даже во сне помнил. Стив прекратил размеренные движения. Это чуточку пугало. Словно между раскаленных пальцев Стива ниточками засочился студеный зимний мрак. Вот что я для тебя! На Баки нахлынул мрачный восторг. Ночной кошмар. Живой мертвец. Вот почему у тебя такое потерянное лицо, когда мы говорим о былых днях. Я – ходячее напоминание обо всем, что ты потерял и еще способен потерять. Оказывается, можно мысленно расхохотаться. Без тени радости. – Ты боишься – не выдержал он. – Лишний раз тронуть меня, потому что тебе это больно. Стив, словно желая доказать его неправоту, мучительно прошелся рукой, кажется, разом по всем существующим нервным окончаниям. И снова, и еще раз. Нужно было сказать. Баки только не понимал, что. Он узнал в себе отчаяние. Упираться спиной Стиву в грудь – было наслаждением, ощущать его объятия – убежищем. Но теперешнее чувство было чистым безысходным отчаянием. Баки вывернул голову, чтобы увидеть Стива. Чтобы Стив в его глазах увидел эту невыносимую беспомощность страдания. Получилось только уткнуться носом в проклятую Стивову бороду. – Раньше мне казалось, что я сплю, – выдохнул Баки. – А теперь мы оба словно во сне. Прости. Горячая капля, упавшая на загривок, – это ведь не то, что Баки подумал? Это Стив вспотел от усердия, правда? Свободной рукой Стив придавил его, прижал к себе теснее, чем казалось возможным. Процентов восемьдесят внешнего мира состояло теперь из Стива. Баки очень старался сосредоточиться на этом почти необъятном присутствии, а не на сотне мелких сигналов: случайно чиркнувшая по коже кромка ногтя, ставшая влажной от пота простыня, нарастающая тяжесть - зацензурируй все, вырежи, думай о том, как много тут Стива. – Ты это делаешь, чтобы я не заметил, что ты там плачешь? – обвинил Баки. – Я расплачусь, только если ты перестанешь болтать. – Ни за что. Между словами и поцелуями Стив бы выбрал второе. Но теперь он не забывал говорить с Баки. Его слова были нужны, его слова подтверждали, что Стив здесь. Или не так. Что Баки здесь, а не только его тело и Стив. Возможно, Стив его не понимал. Но Баки был Стиву нужен. Известие, достаточное, чтобы расплакаться. Или вырвать себе сердце голыми руками. Удовольствие смыло с его тела мелкие боли. Прекратилось жжение в животе. Отступила тошнота. Ушло выкручивающее мышцы напряжение. Даже спина прекратила ныть. Баки лежал головой у Стива на коленях, влажное полотенце на плечах уже стало холодным, но ему было все равно. Стив лениво перебирал его короткие волосы, и Баки не хотелось двигаться, даже поднимать ресницы не хотелось. Грудь изнутри горела от стыда, вины и сожаления. Щеки словно щеткой терли. Даже мысли стали огненно-красными. Не нужно было замечать, как Стив глазеет на твои ноги, не нужно было его провоцировать. Пусть он уходил от тебя, когда ты не умел замечать. Пусть бы ушел сейчас. Но ты захотел потешить себя, и использовал его. Вместо того, чтобы заботиться о нем, ты оценивал, хороши ли ощущения. Что ты натворил и зачем? Ты его даже не любил никогда, не так, как он заслуживает. Это ты его развратил, думая, что так нужно, что это все исправит. «Ты вообще всегда притворялся, да?» «Ну и ледышка ты, Барнс, ни за что бы не подумал…» Баки принимал эту тоску с распростертыми объятиями. Вина и стыд были его, подлинные, аутентичные. Неприязнь к себе и обескураженность заполняли пустоту внутри. Словно функционирующая часть тела пришла на смену фантомной боли. Собственное имя впервые жило внутри, было частью души, а не просто прилепленным сверху ярлыком. Он был один. В смысле, он был со Стивом, но в голове жужжали только его собственные мысли, в голове было легко. Свободно. Ничто не держало его. Никто не смел говорить ему, что делать. Баки рывком повернулся на спину. Язык отяжелел от слов, в легких было больше слов, чем воздуха. Всю его жизнь, все, что Баки считал своей жизнью в последние годы, можно было рассказать. Выпустить из себя и, может быть, тогда… – Стив? – Мм?.. Зазвонил телефон. Баки дернулся и замер. Постарался превратиться в неподъемный камень у Стива на коленях. Стив, не вставая, дотянулся до столика, где лежал аппарат. Проклятые его длинные руки. Раньше, когда он был меньше, такого бы не случилось. Что ему стоило проигнорировать телефон, продолжить путать Баки волосы, продолжить быть здесь, фиксировать своим весом этот момент в реальности. Может быть, эта предупредительность, вообще несвойственная Стиву нерешительность неспроста. И сонный туман, из которого Баки так трудно было выбираться, – тоже. Может быть, так маленькие человеческие разумы воспринимали сопротивление времени. В спрятанных Стивом бумагах говорилось, что время постарается вытеснить чужеродный элемент. Что, если именно поэтому они со Стивом висели в пустоте. Не предпринимали действий. Не создавали тянущихся в будущее последствий. Может быть, время – не противник для Баки, а союзник. Времени не нужно, чтобы Баки исполнял приказы из прошлого. Время стремится помочь. Баки не в одиночестве, вся вселенная на его стороне! – Слушаю, – сказал Стив в трубку. – Что вы?.. Совсем? Он вскочил, безотчетно придержав голову Баки, чтобы тот не свалился. Отвернулся. Баки протянул руку, но Стив, недоуменно потирая лоб, шагнул прочь. – Стив. Ничего не получится. Я здесь, чтобы тебя предать. – Такое бывает. А где именно? – сказал Стив. – Да, разумеется, – сказал Стив. Баки провел по лицу ладонью, не понимая, его ли это ладонь. Его ли лицо. Он все же сумел произнести вслух, или померещилось? Мир перевернулся и побледнел. – Представляешь, это Мэг, – объяснил Стив. – Она поехала в музей Метрополитен. И заблудилась. Прости, что ты говорил? Рот полон соли и горечи. Стив где-то очень далеко. Ничто вокруг не настоящее. Нужно было спасти Стива. Они велели. Как он мог, как позволил себе забыть? – Ничего, – сказало Оно. Сказала та его часть, что радовалась острым предметам, следила за каждым движением, имела лицо Стива и голос Стива. – Ничего, я слежу за тобой. Баки закашлялся, пытаясь нащупать голос. Не смог и пошел собирать одежду. Нужно было ехать, спасать Мэг.