Школа не место для любви

Авдотья всем была известна, как девушка добрая и отзывчивая, с которой легко и быстро находили общий язык. Особенно любили ее взрослые еще и потому, что была она без родни и до самого своего совершеннолетия воспитывалась в детдоме — этим вызывала некоторое чувство сострадания хотя сама Авдотья себя несчастной не считала никогда. Была она красивая, но по своему — ее красота выражалась в простоте и естественности, но интереса никакого к отношениям с противоположным полом не проявляла, и даже как будто избегала любой лести и ухаживаний за собой. В этом плане была у нее навязчивая мысль, невесть откуда взявшиеся, но которую она в себе держала и о которой долго думала. Мысль заключалась в том, что если она и сойдется с каким человеком, непременно с тем, перед кем будет приклоняться, а такой мужчина в первую очередь должен был быть нравственным, подстать ей. И Авдотья верила, что если встретит такого, то сразу поймет, что он тот самый и есть — который ей нужен, но уже заранее обдумала, что добиваться его распоряжения не станет, а только преклоняться, пусть даже он любить ее не будет. После детдома Авдотья благополучно устроилась работать сначала уборщицей в нашей школе, а потом вдобавок помогала в столовой. Зарплаты едва хватало, чтобы в одиночку держаться на плаву и сводить концы с концами, но она не унывала, потому что еще в детдоме привыкла ко всяким лишениям и труду. Она быстро подружилась со всеми учителями, многие из которых смотрели на нее еще как на ребенка(ей было в то время восемнадцать лет). Только с одним учителем ей не получилось подружиться, и то — не было тут ее вины, а скорее самого Дмитрия Андреевича — неразговорчивого и мрачного двадцати четырех летнего учителя математики. Дмитрий Сергеевич с самого его поступления в школу(тогда он только проходил практику, но уже вызывал уважение у многих своих старших коллег) был очень нелюдим, угрюм, и лицо его порой выражало злобу и раздражение, непонятно к кому адресованные. И все же в школе его все уважали за прекрасный ум, трудолюбивость, сдержанность и справедливость: он ко всем ученика относился одинаково: ругал, когда заслуживали; хвалил, когда было за что. Только потом узнали, что сердце его было ранено отвергнутой любовью, но и то не с полной уверенностью, потому что история, — а точнее истории, потому что было их много, с разными вариациями и деталями —, которая тогда гуляла по всему городу и которая перетерпела множество изменений, имела много противоречий. История эта случилась в университете Дмитрия и распространилась по всему нашему маленькому городу: от студентов их друзьям и родителям, от тех их друзьям, и так далее. И каждый приукрашивал, преувеличивал, прибавлял ненужное и убирал существенное, так что версий было большое множество, но в основном восторжествовало только три: одна была более приземленная к реальности, вторая невероятно сентиментальная, а последняя — до ужаса мрачная. Было все вот как: Дмитрий и его близкий товарищ были оба влюблены в одну студентку, талантливую и уже известную в некоторых кругах писательницу. Дмитрий к этой борьбе относился с высокомерием, слепо веря, что девушка ни за что не выберет его друга. Вера эта была в некотором роде справедливой: он был умнее(выделялся между остальными и многие учителя видели в нем большой потенциал) и красивее своего соперника, имел некоторый внутренний, нравственный стержень, который отстаивал до последнего. Но не учел он, что любая девушка, не важно — большого или маленького ума, богатая или бедная, — податлива(в силу уже сложившихся традиций и укоренившегося воспитания) к лести и ухаживаниям, которыми Дмитрий принебрег, но не его соперник. И вот, когда он увидел их вместе, у него случился самый настоящий приступ: весь побледнев, он почувствовал дрожь и слабость в ногах и в голове, и рухнул на пол, в коридоре — этим произвел сильное впечатление на всех, кто там находился, и многие сразу же зашушукались между собой потом, что это непременно из-за любви. Вот с этим человеком Авдотья так и не смогла сблизиться. Дмитрий как будто разрушил почву вокруг себя, оставив бездну, через которую никто не хотел прыгать. Отвечал всем односложно и безэмоционально, очень тихим, чехотачным голосом: — Да. Благодарю. Доброе. И чем больше из него пытались вытянуть слов, тем раздражительнее он становился. Никаких грубостей не говорил, но всем своим видом давал понять, чтобы его поскорее оставили в покое. Еще был один учитель русского языка, о котором следует упомянуть, Василий Сергеевич. Был человек немолодой и которому шел уже шестой десяток, тмел двух дочерей, одна только родившееся, а другая уже почти взрослая семнадцатилетняя девушка. Жена его умерла при родах, но, удивительно, никто не видел, чтобы Василий по этому поводу как-то убивался или хотя бы просто расстроился. Нет — пришел на следующий день после похорон в школу и весело хохотал, рассказывая анекдоты(любил он анекдоты, и особенно с похабными намеками). Характера был высокомерного и проворного. Про такого ооворили, что он с любым начальством найдет общий язык и переоденется в любой цвет по приказу. Был еще дико обидчив, до злости. Но самый главный его порок была его развратная любовь к женскому полу. Не мог Василий устоять перед своими желаниям, любил заглядываться на женщин и рассматривать их с точки зрения пропорций и аппетитности, и дошёл до того в своем наблюдении, что уже не стеснялся посматривать и на учениц с некоторым чувством вожделением и сладострастием, была эта для него своего рода наука, которой он занимался в свободное от дел время. Так вот этому господину взбрело в голову сделать Авдотью своей новой женой. Для начала Василий разузнал все, что только мог о ней. Узнав, что она детдомовская и что денег ей едва хватает, решил завоевать ее щедростью, но главное сделать так, чтобы у Авдотьи перед ним остался должок. А где должок, там можно и возыметь побольше потерянного. Хотел он выгодно вложиться, так сказать. И пусть зарплата учителя и не позволяла разбрасываться деньгами, Василий в отличии от того же Дмитрия знал, как можно на их профессии подзаработать. — Эх, — Василий устало присел в учительской на маленький диванчик, издав неприличный звук трясущимися губыми, которые затряслись из-за быстро вышедшего воздуха из его рта. На диване сидела и Авдотья, отдыхая перед работой. Кроме Авдотьи в учительской был еще Дмитрий Андреевич, сидевший в углу за столом, проверяя тетради учеников. Авдотья сидела час и уже пять минут жевала печенье, давно растаявшее у нее во рту. Она уже с неделю как находилось под влиянием каких-то необъяснимых для нее чар. Каждый раз оказываясь в учительской одна — так, что ее никто не беспокоил и у нее не было никаких дел, и если непременно был в комнате Дмитрий Андреевич, Авдотья оказывалась застигнута врасплох задумчивостью и ее глаза невольно цеплялись за образ Дмитрия и не могли от него отцепиться. В такие моменты Авдотья переставала думать и ощущала в себе новое чувство, которое никогда еще не испытывала, и чем дольше смотрела на Дмитрия, тем больше это чуыство в ней распространялась по всему телу: некая тревожность, заставляющая ее топать пяточкой по полу, и даже раздражение, вызванное непонимание того, что с ней происходит. Так сидела она час-два, пока уже совсем не могла больше терпеть томительного чувства и, резко вставая, уходила подальше от Дмитрия Андреевича, как своего мучителя. Присев рядом с ней, Василий протяжно выдохнул оставшийся лишний воздух из своих лёгких, которые вдруг были стеснены навалившимся на них со всех сторон жирком, коего Василий имел в достатке. — Вы бы поосторожнее с печеньем-то. Вон уже все пачку съели, Авдотья. Так и потолстеть можно. Я по опыту знаю, — добавил он и залился диким смехом, от которого все его тело затряслось как желе, а сам он закашлял. Авдотья удивленно посмотрела на низенький столик перед собой, на котором осталась пустая упаковка от печенья. “Как это? Это я все съела?” — изумилась она. — Ну и денек! Ну и денек! — перестав смеяться и отдышавшись, но все еще весь в красных пятнах от смеха продолжил Василий. — Какой сегодня денек? — Хороший! Солнечный! В такие деньки и работать не хочется. Хочется на море, на тепленький песочек лечь и в море искупаться. Вы, Авдотья, скажите, хоть раз на море бывали? — Нет, — удивленно ответила она, закачав головой, как будто только сейчас осознала, что и правда не была никогда на море, и это в свою очередь ее ошеломило. — Эту опрометчивость надо бы исправить немедленно, моя дорогая. Как можно скорее. Как думаете? — Ну я, — Авдотья серьезно задумалась над его словами. — не думаю, что в нынешнем моем состоянии могу позволить себе на море съездить. — Это зря. Я на море каждый год езжу в Турцию, но могу, знаете ли, и Италию посетить — средства позволяют. — Вот как. Вы молодец, Василий Сергеевич. Дмитрий вдруг кашлянул, и Авдотья и Василий повернулись было к нему, подумав, что тот хочет что-то возразить, но, Дмитрий ничего не сказав и даже не посмотрев на них, продолжил проверять тетради. — Дмитрий Андреевич, — с досадой обратилась к нему Авдотья, встав с дивана, — вы себя не бережете. Разве можно болеть сейчас — когда лето начинается? — Переживу, — раздраженно отрезал он, да так резко, что на секунду виновато опустил глаза. — Простите. — Возражайте сколько хотите, а я вам чаю заварю. — Так что скажете? — спросил вдруг Василий, возвращаясь к разговору. — Вы о чем? Вот — держите, — Авдотья поставила пластиковый стаканчик с заваренным чаем на стол рядом с Дмитрием и, сняв с своих плеч шерстяную шаль, которую сама связала, положила ее на плечи Дмитрия. — Благодарю, — впервые Авдотье послышались нотки искренней благодарности в его голосе. Дмитрий продолжил со своими тетрадями. — Я о море-то? Не хотите съездить? — Ну я… Даже если хочу, не смогу. — Если дело в материальном недостатке, так вы об этом не думайте. Я вам помогу. Авдотья удивленно посмотрела на него. Дмитрий тоже остановился и посмотрел на Василия. — Нет, спасибо большое, но я не могу. Да и подумаешь — море не видела. — Вы хорошо подумайте, моя дорогая. Вы молодая, должны веселиться и жизнь жить, а не нищенствовать. Простите, что я так откровенно говорю, но вы одна едва справляетесь, и мы все это видим. Разве я неправду говорю, Дмитрий? Дмитрий ничего не ответил. Он понимал, к чему Василий хочет подвести, и ему было интересно посмотреть, как отреагирует Авдотья на такой нахальный и дерзкий намек. Василий опешил, не получив ответа, но быстро взял себя в руки. — На платье ваше посмотрите — совсем износилось, а ручки ваши бедные побелели от мытья посуды. Вы наверно даже в кино никогда не ходили и в ресторане не ужинали. А до этого момента даже не задумывались об этом, пока я не сказал. Разве это не ужасно? И к чему все это вас приведет? Какой у вас план на жизнь, Авдотья? До старости уборщицей работать? Авдотья побледнела. Она никогда не задумывалась о будущем и плана никакого у нее не было. А когда мысли такие появлялись, они ее пугали и она их отбрасывала от себя подальше. — Я это все к чему, моя дорогая? Если же сами не можете себя обеспечитт, то в таком случае надо найти человека, который возьмет вашу судьбу в свои руки, и в этом нет ничего постыдного. Авдотье слова Василия становились все невыносимее с каждым словом, и самое ужасное для нее было то, что она и возразить не была способна: не хватало ума и смелости, чтобы остановить этого наглеца. — Позвольте, Василий Сергеевич, вмешался вдруг Дмитрий, удивив Авдотью и Василия больше своим волонтерским участием в разговоре, чего Дмитрий до этого никогда не делал. Он говорил спокойно, не запинаясь и не думая над словами, как будто проговаривал заранее подготовленную речь. — Вы слишком строги с Авдотьей. Вспомните нас в восемнадцать лет. Разве мы знали, чего хотим от жизни? Да и отдаваться во власть кому-либо не самая лучшая идея — это и унизительно и опасно. А то, что Авдотья моря не видела и в ресторанах не ужинала — это пустяки, как мне кажется. Я тоже на море никогда не был и в ресторане не ужинал, и ничего — не растаял и по этому поводу не сокрушаюсь, потому что все это пустяки, ни на что не влияющие. Я даже больше скажу, что лучше жить с некоторой неуверенностью о будущем, чем отдаться кому-то и жалеть об этом всю оставшуюся жизнь. Первое легко исправимо. Василий чувствовал себя так же, как Авдотья, когда слушала его речь. Он никак не смог возразить Дмитрию и сильно на него за это обиделся: на него и на Авдотью тоже. — Как скажете, мой дорогой, — высокомерно проговорил он с миной оскорбленного самодостоинства — Как скажете. Работа Авдотьи заканчивалась во втором часу дня, но в тот день она осталась в учительской до четырех: в такое время самым последним уходил Дмитрий. — Вы кого-то ждете? — обратился он к ней, когда они остались одни в учительской. Авдотья покраснела до ушей. — Ну я, — замямлила она, опустив глаза в пол. — Я хочу с вами пойти! — резко вырвалось у нее.