Поттер и Искусство Беспредела, или как он перестал бояться Тёмного Лорда

Абсурд достиг своей критической массы и, подобно перегретому котлу зельеваренья, не взорвался, а извергся фонтаном чистого, концентрированного безумия. Дракон Смог, кандидат от партии «Порядок и Тишина (Огнём)», одержал сокрушительную победу во втором туре. Его платформа «Меньше слов — больше огня» нашла отклик в сердцах волшебников, измученных бесконечными заседаниями, циркулярами и самодовольной некомпетентностью Фаджа. Магическое сообщество, уставшее от сложностей, сделало простой выбор в пользу понятной, огнедышащей прямоты. Корнелиус Фадж, увидев окончательные результаты, впал в состояние, граничащее с истерикой. «Я не позволю этим шутникам в мантиях превратить самое почтенное учреждение магической Британии в подобие цирка Уизли!» — вопил он, пытаясь наложить вето и аннулировать голоса. Но тут он столкнулся с предательством, которое ранило его больнее любого заклинания. Его верная правая рука, заместительница Долорес Амбридж, внезапно и бесповоротно переметнулась в стан победителей. Её мотивация была чудовищна в своей простоте и абсолютной, сюрреалистичной логике. Во время одного из предвыборных визитов команды Смога в Министерство, дракон, увидев её ярко-розовый жакет, фыркнул от любопытства. Маленькая искорка, больше декоративная, чем опасная, чиркнула по рукаву. Вместо того чтобы сгореть, ткань чудесным образом приобрела нежный, утончённый персиковый оттенок, который Долорес втайне обожала, но считала «слишком смелым для служебного гардероба». Она восприняла это как божественный знак, мистическое одобрение свыше. С этого момента её фанатизм, ранее направленный на поддержание пустых правил, переключился на «нашего пламенного кандидата». Она с энтузиазмом, достойным лучшего применения, раздавала брошюрки собственного изготовления «Основы драконьего этикета для государственного служащего», исписанные розовыми чернилами и украшенные сердечками. Местом для инаугурации нового министра был избран атриум Министерства магии — сердце бюрократической машины, которое предстояло превратить в главную площадку карнавала. «Беспредельщики» подошли к организации с присущим им размахом и полным пренебрежением к протоколу. Том Реддл, с его безупречным чувством стиля и ядовитым остроумием, взял на себя церемониальную часть. Его инаугурационная речь, которую он назвал «Огненная симфония грядущего беспорядка», состояла исключительно из заковыристых цитат французских символистов, слегка перефразированных так, чтобы их можно было истолковать как призыв к драконьему правлению. Репортёры «Ежедневного пророка», пытаясь законспектировать это, сходили с ума, а обозревательница из «Волшебного вещания» в прямом эфире тихо и профессионально заплакала от интеллектуального перенапряжения. Беллатриса Лейстрейндж и Алексей Долохов отвечали за безопасность мероприятия. Их концепция «безопасности» заключалась в фильтрации гостей по критерию «уровня скучности». На входе они установили пункт досмотра с волшебным «Щекотным пером признания». Перо, прикоснувшись к посетителю, определяло, насколько тот зануден. Если перо начинало неистово щекотать нос субъекту — его пропускали с одобрительным кивком. Если же оставалось неподвижным — значит, гость был слишком скучен и представлял потенциальную угрозу веселью; такого отправляли в специальную «зону де-занудивания», где с ним проводила беседу Амбридж о пользе розового цвета в государственном управлении. Но главный перфоманс готовили Гарри Поттер и Барти Крауч-младший. Им претила сама мысль о банальной присяге на старом, зачитанном до дыр томе магических законов или на мантии. «На чём можно дать клятву, если ты — полуторатонный, чешуйчатый символ разрушения бюрократии?» — риторически спросил Барти, наблюдая, как Смог с любопытством облизывает позолоченную статую какого-то давно забытого магического конгрессмена, оставляя на ней полосы драконьей слюны. «На сокровище, — ответил Гарри, у которого в глазах зажглась та самая искра, которая когда-то вела его на поиски философского камня. — Но не на любом. На том, что считается священным, неприкосновенным и нелепым одновременно. На том, что олицетворяет всю суть старого режима — его помпезность, его тщеславие и его абсолютную оторванность от реальности.» Так в мозгу двух гениев абсурда родился План «Золотой Унитаз». Согласно их разведданным (а Люциус Малфой, сгоряча, выдал множество семейных тайн), в самом охраняемом, самом глубоком хранилище Гринготтса, по соседству с ячейкой Беллатрисы, находилось легендарное собрание артефактов Дома Блэк. Среди нагромождения чёрной магии, стонущих портретов и сомнительных реликвий, в описи значился один особый предмет: «Ночной горшок персональный, с портретом достопочтенного Финеаса Найджелуса Блэка, исполненный из червонного золота, инкрустированный обсидианом и оснащённый самоочищающимися, ароматизирующими и музыкальными чарами (играет похоронный марш при использовании по назначению)». Это был идеальный артефакт. Символ абсолютной, доведённой до абсурда власти чистокровных элит, их чудовищного самомнения и полного отрыва от земли. Основа, на которой действительно стоял старый мир. Операция по его изъятию стала лебединой песней их безумия. Она была дерзкой, импровизированной и блестяще глупой. Гарри, используя всё своё мастерство, вызвал Патронуса. Но вместо оленя, из кончика его палочки вырвалась гигантская, сияющая дикая свинья. В гоблинской культуре свинья считалась существом, приносящим неслыханные финансовые потери и упадок. Вид этого серебристого вепря, бесцеремонно разгуливавшего по мраморным залам банка, вызвал у стражей священный ужас и немедленную панику, отвлёкшую их на тушение мнимого кризиса. Пока гоблины в ужасе гонялись за призрачным кабаном, Барти Крауч, облачённый в фирменный комбинезон службы «Маг-Сантехник: прочищаем даже самые глубокие проблемы», с важным видом и набором гаечных ключей проследовал в хранилище, бормоча что-то о «аварийной протечке в магическом стояке». А дракон Смог просто шёл за ними, потому что Гарри шепнул ему на ухо, что внизу лежит «очень-очень блестящее, даже блестящеее, чем твой галстук». Инаугурация в атриуме Министерства с самого начала пошла не по плану, что было единственным постоянным планом «Беспредельщиков». Фадж, окончательно потерявший остатки достоинства, рыдал, забившись за спину мраморной статуи министра-алхимика. Долорес Амбридж пыталась водрузить на массивную драконью шею изящную, сшитую на заказ розовую министерскую мантию, которую Смог тут же стряхнул, чихнув от раздражающей ткани. В самый предполагаемо-торжественный момент, когда Верховный Чародей Визенгамота, весь в кружевах и с лицом, выражавшим глубокую экзистенциальную скорбь, занёс церемониальный жезл, чтобы коснуться драконьего лба, раздался оглушительный грохот и клубы чёрного дыма. Из главного, министерского камина, будто адский десантник, вывалился Барти Крауч-младший. Он был покрыт сажей с ног до головы, в руке он сжимал свою палочку, а другой рубой торжествующе держал над головой тот самый золотой ночной горшок. Солнечный свет, падающий сквозь витражи, играл на безупречной полировке драгоценного металла, слепил глаза. На боковой поверхности сурово и недоумённо смотрел портрет Финеаса Найджелуса Блэка. «Основа! — прохрипел Барти, его глаза горели лихорадочным блеском. — Священный фундамент, на котором будет отныне стоять новая, очищенная огнём, власть!» Портрет ожил. Финеас Блэк, очнувшись от векового сна в обществе самоочищающихся чар, окинул взглядом происходящее и пришёл в неописуемую ярость. «МЕРЗКИЕ ВАНДАЛЫ! БЕЗМОЗГЛЫЕ ХАМЫ! КАК ВЫ СМЕЕТЕ ТРЕВОЖИТЬ МОЙ ПОКОЙ?! ВЕРНИТЕ НЕМЕДЛЕННО ЭТУ… ЭТУ КАБИНЕТНУЮ РЕЛИКВИЮ НА ЕЁ ЗАКОННОЕ МЕСТО! Я ТАМ НЕ ПОДПИСЫВАЛ РАЗРЕШЕНИЕ НА ЭКСКУРСИИ! ЭТО… ЭТО НАСТОЯЩИЙ БЕСПРЕДЕЛ!» Последнее слово, вырвавшееся у призрачного аристократа, повисло в воздухе, а затем было подхвачено. Сначала тихо, потом громче, нарастая, как рокот прибоя. «Беспредел! Беспредел! БЕСПРЕДЕЛ!» — скандировали «Беспредельщики», а за ними, сперва робко, а потом со всё нарастающим освободительным восторгом, присоединились младшие клерки, секретарши, курьеры и даже пара заслуженных авроров, уставших от бумажной волокиты. Дракон Смог, привлечённый ослепительным блеском золота, аккуратно, с инстинктивной нежностью хищника к блестящему, взял драгоценный сосуд в свою мощную пасть. Верховный Чародей, его мозг отключился от перегрузки, машинально, глядя в пустоту, продолжил церемонию, переиначивая текст на ходу: «И… клянётесь ли вы, э-э… хранить верность… этому благородному предмету… и продолжать великие… традиции… продуктивного хаоса?» В ответ раздался громкий, сочный, металлический лязг, когда дракон сомкнул челюсти вокруг золота. Звук был расценен как торжественное «Да». И в этот самый миг, завершая картину, с потолка, с грохотом разбив огромное витражное окно с аллегорическим изображением «Мудрости Гоблина, Принимающего Золото», в атриум на метле ворвался Гарри Поттер. За ним, на летающих табуретках и с криками ярости, мчалась погоня — разъярённая стража Гринготтса. Гарри лихо совершил вираж вокруг центральной люстры, уворачиваясь от летящих заклятий, и, проносясь над ошеломлённой толпой, выкрикнул на всю палату: «От имени нового министра! Первый указ! Отныне и навеки — ВСЕ ПОНЕДЕЛЬНИКИ ОТМЕНЯЮТСЯ! Вместо них — дополнительное воскресенье для всеобщего веселья и поджигания ненужных бумаг!» Наступила тишина. Тишина абсолютной, совершенной, катарсической нелепости. Её нарушил Финеас Блэк, чей портрет всё ещё красовался на боку золотого горшка в драконьей пасти. Он перестал бушевать, задумался, а затем произнёс с неожиданной рассудительностью: «Знаете, а в этой безумной идее есть рациональное зерно. Особенно если учесть, что на следующий понедельник как раз было назначено заседание комитета по увеличению налога на леденцы от кашля. Мерзостное было мероприятие.» Это стало последней каплей, переполнившей чашу. Министерство магии официально и бесповоротно погрузилось в состояние весёлого, творческого, неконтролируемого хаоса. Корнелиус Фадж, увидев, как его бывший зал заседаний превращается в игровую площадку, с тихим всхлипом сбежал через чёрный ход, прихватив с собой лишь любимую тапочку-уточку. Долорес Амбридж была немедленно назначена «Главным координатором по цветовой гармонии и визуальному позиционированию нового режима» и тут же с восторгом принялась за работу, пытаясь убедить Смога надеть розовые носочки на когти. А «Беспредельщики», эта странная семья из бывшего Тёмного Лорда, его бывшего заклятого врага, психопата, фанатички, аристократа-неудачника и предателя, расположились на ступенях, ведущих к тому месту, где раньше стоял тронный стул министра, а теперь возлежал, урча от удовольствия, дракон Смог. Они наблюдали, как освобождённые от гнёта бессмысленных правил чиновники, смеясь и крича, запускали в огромном холле бумажные самолётики, сложенные из налоговых деклараций, отчётов и протоколов. Гарри отломил кусок от ещё тёплого пирожка с мясом, «административно перераспределённого» из министерской столовой. «Знаешь, — сказал он, жуя. — Парадокс. Я начинаю понемногу скучать по скуке. Хоть на полчасика. Просто чтобы отдохнуть.» Барти Крауч, не отрываясь от своего занятия — он с художественным мастерством дорисовывал густые, закрученные кверху усы и монокль на гигантском парадном портрете бывшего министра Фаджа, — лишь зловеще хмыкнул. «Расслабляться рано, Поттер. Я уже составил план на завтра. Операция «Крылатая Почта». Цель — заменить всех министерских сов на говорящих попугаев, обученных материться на языке гоблинов. Скучать не придётся. Никогда.» И Гарри Поттер, глядя на это море ликующих лиц, на дракона, жующего золотой унитаз, на Тома Реддла, с азартом спорящего с призраком Финеаса о налогообложении наследственной магии, понял. Это, без сомнения, была самая странная, самая нелепая и самая счастливая глава в его жизни. Волдеморт был страшен. Но от Волдеморта, в конце концов, можно было убежать, спрятаться, победить. А от этого? От этого вечного, оглушительного, огнедышащего карнавала, в создании которого он сам был главным режиссёром, убежать было невозможно. Да и, оглядываясь на искренний, безумный смех Беллатрисы, наблюдавшей за бумажными самолётиками, он с удивлением осознал — и не хотелось.