Прицел во тьме

Сознание Ким Докчи плыло в густом, сладком тумане, но резкое движение — уверенное, без суеты — заставило его сфокусироваться. Ю Джунхек, не глядя ему в глаза, взялся за пояс его спортивных штанов и одним точным движением стянул их вниз вместе с нижним бельем. Прохладный воздух подземелья обжег обнаженную кожу, и в голове, поверх химического опьянения, пронзительно и с леденящей ясностью вспыхнула мысль: *Блять. У меня даже с девушкой-то настоящего опыта не было. Паршивые поцелуи в институте и всё. А тут... лечь под мужчину. Под него. Под главу мафии, который держит меня на поводке. Пиздец.* Паника, острая и отрезвляющая, смешалась с всепоглощающим, постыдным возбуждением, от которого не было спасения. Ю Джунхек между тем действовал с методичной точностью. Он отвернулся, достал с нижней полки небольшой флакон из темного стекла. Без лишних слов, почти клинично, он наклонил его. Густая, маслянистая жидкость, прохладная и совершенно прозрачная, вылилась прямо на напряженный, стоящий член Докчи. Она растеклась, скользкая и холодная, по горячей коже, потекла вниз, к мошонке, затекая в более чувствительные места, заставляя его тело непроизвольно вздрогнуть и выгнуться. Этот холод стал последней чертой. Сквозь туман желания, разожженного зельем, пробился инстинкт самосохранения, острый и безжалостный. Докча резко, с неожиданной силой, вцепился в запястье Джунхека, удерживающее флакон. Его пальцы впились в кожу так, что костяшки побелели. «Нет, — выдохнул он, и голос его был хриплым, надломленным, но в нем зазвучала сталь. Его глаза, затуманенные, все же пытались поймать взгляд того, кто стоял над ним. — Без проникновения. Только... помоги. И все. Иначе — никак.» Ю Джунхек замер. Его темные глаза, казалось, сканировали Докчу снова, читая не мольбу, а ультиматум, скрытый за паникой. Потом он тихо, почти беззвучно фыркнул — короткий, странный выдох, в котором смешались разочарование и какая-то гримаса уважения. *Черт. Он думал, Призрак, вдохнул больше... должен был... не думать. Но нет, щелкает зубами даже сейчас.* В голове Джунхека мелькнуло, что он никогда всерьез не планировал этого. Пока не увидел этого холодного, расчетливого снайпера таким — разбитым, уязвимым, но все еще пытающимся диктовать условия. И знавшим, как теперь выяснялось, куда больше, чем показывал. «Без проникновения, так без проникновения, — произнес он вслух, голос низкий и ровный, как будто обсуждал детали контракта. Он поставил флакон с характерным стуком о мрамор. — Хорошо. Просто помогу.» Его большая, сильная рука с длинными пальцами обхватила член Докчи. Он был не огромным, но и не маленьким — пропорциональным, идеальной формы, с тонкой, почти синеватой сеточкой сосудов под горячей кожей. Кожа под пальцами Джунхека была обжигающе горячей и неестественно чувствительной. *Любопытно*, — мелькнула у него почти научная мысль, и уголок его рта дрогнул. Затем он начал движение — твердой, опытной рукой, выверенным, неспешным ритмом. Его хватка была уверенной, но не грубой; движения — точными, знающими, где усилить нажим, где ослабить. Это было мастерское, безжалостно эффективное воздействие. Для Докчи мир сузился до этого прикосновения. Оно было чужим, незнакомым, мужским. Но тело, охваченное химическим пожаром, цеплялось за него как за единственное спасение от внутреннего взрыва. Он дрожал мелкой, неконтролируемой дрожью, впиваясь пальцами в ворс ковра, кусая губы до металлического привкуса крови, чтобы сдержать предательские звуки. Стоны давились где-то в груди, превращаясь в сдавленные, хриплые всхлипы, вырывающиеся сквозь стиснутые зубы. Ю Джунхек наблюдал за этим спектаклем сдержанного разрушения. Его лицо оставалось маской бесстрастия, но в глубине темных, почти черных глаз горел холодный, аналитический интерес. Это молчание, эта попытка сохранить последние крохи контроля раздражали его. «Я хочу слышать тебя, — сказал он мягко, но так, что слова прозвучали как приказ, не терпящий возражений. — Всё. Каждый звук.» И прежде чем Докча успел среагировать, два пальца другой руки Джунхека — указательный и средний — впихнулись ему в рот. Они были солоноватыми, твердыми и властными, упираясь в язык, не давая сомкнуть челюсти. Докча попытался отвернуться, закашляться, даже укусил, но железная хватка удерживала его голову на месте. Теперь каждый прерывистый выдох, каждый подавленный стон вырывался наружу помимо его воли, искажаемый пальцами во рту. Это продолжалось бесконечно. Время растянулось и потеряло смысл. Каждый раз, когда волна наслаждения накатывала слишком высоко, грозя снести последние остатки разума, рука Джунхека на его члене замедлялась, становилась почти невыносимо неторопливой, сводящей с ума своей размеренностью. Или же его свободный большой палец смещался ниже, скользя по нежной, сверхчувствительной коже промежности, едва касаясь входа, дразня намеком на возможное проникновение, но никогда не переходя черту, очерченную просьбой. И всегда, всегда он перехватывал и отводил в сторону руки Докча, когда те, потеряв всякий стыд, пытались помочь, ускорить, завершить это мучительное подвешенное состояние. Он контролировал всё: темп, интенсивность, саму возможность разрешения. Звуки, которые Докча уже не мог сдержать, были жалкими и постыдными в его собственных ушах: сдавленные, хриплые «хнг…», вырывающиеся сквозь пальцы во рту на каждом движении вверх; прерывистые, вибрирующие «ммм…», когда прикосновение находило особенно чувствительное место; высокие, надломленные «а-ах…», выдыхаемые в момент, когда казалось, что вот-вот; и резкие, задыхающиеся всхлипы «хыык…», когда его дразнили отступлением, лишая нарастающего пика. Он кончил только тогда, когда его воля, его тело, его все было сломлено до основания. Он начал подаваться бедрами навстречу движению руки, отчаянно, бесстыдно, ища трения, искажая ритм, заданный Джунхеком. И сквозь пальцы, растягивающие его рот, просочился еле слышный, разбитый, мокрый от слюны шепот: «Пожалуйста… я хочу кончить… пожалуйста.» Джунхек, услышав это, лишь чуть изменил угол и усилил нажим в самом основании, и этого хватило. Оргазм накрыл Докчу не волной, а взрывом — ослепляющим, выжигающим все мысли, оставляя только пульсирующую, оглушительную пустоту и судорожные вздрагивания мышц бедер.

***

Как он добрался до своей комнаты, Докча не помнил. Память отрубилась в тот самый момент, когда сознание поглотила белая вспышка. Не помнил он и того, что было после — провал был абсолютным, черным, без сновидений. Сознание вернулось резко, с ощущением неестественной, почти больничной чистоты. Он лежал в своей постели в пентхаусе, на свежем белье. За окном лился холодный утренний свет, а цифры на электронных часах на тумбочке показывали 9:18. Он был один. И чист. Не только от последствий инцидента — его буквально вымыли. Липкости, маслянистости, даже запаха пота не было — только нейтральный аромат дорогого мыла. Мысль об этом — о том, что его обтерли, пока он был без сознания, — вызвала новую, глухую волну унизительного стыда, которая накатила поверх физической разбитости и пустоты. Ужасно. Унизительно. Беспомощно. Мало того, что он не нашел в том проклятом подземелье ничего полезного, так его еще и… чуть не трахнули. Разобрали по винтикам, довели до животного состояния, а потом привели в порядок, как сломанную игрушку. Само это осознание вызывало тошноту. И странное, предательское удивление: а ведь Джунхек мог пойти дальше. И не пошел. Он выполнил его унизительную просьбу. *Или он не такой уж и беспринципный ублюдок?* — эта мысль проскочила сама собой и была тут же раздавлена как опасная и глупая. Он был монстром. Точно. Просто… ублюдком со своими сложными, непонятными правилами игры. Докча заставил себя встать. Тело отзывалось легкой дрожью и глухой, приятной-неприятной ломотой в мышцах. *Ладно. Черт со всем этим. Сегодня, будь что будет, я попробую тот яблочный штрудель.*

***

К трем часам дня, после долгого, почти скребущего душа, он был в той самой кофейне на углу. Уютный полумрак, запах свежемолотых зерен и ванили. И она уже сидела за столиком у окна, освещенная мягким зимним светом. Ю Сана, заметив его, сразу оживилась, и ее лицо озарила теплая, открытая улыбка, которая на секунду показалась Докче ослепительной и чуждой после вчерашнего мрака. Он, подавив странный комок в горле — стыд перед этой чистотой? — подошел и опустился на стул напротив. «Докча-сси! Я уже начала думать, что вы забыли о нашей встрече!» — сказала она, и в ее голосе звучала неподдельная радость. «Здравствуйте, Сана-сси. Нет, я свое слово держу», — ответил он, заставляя уголки губ приподняться в подобие улыбки. Маска «вежливого, немного застенчивого архитектора» натянулась почти автоматически, но сегодня она давалась тяжелее. Она расспрашивала о его делах, о впечатлениях от города. Он отвечал обтекаемо, поддерживая легенду. «Докча-сси, в прошлый раз вы упомянули, что работаете архитектором. Чем именно занимаетесь в текущем проекте?» — спросила она, и ее карие глаза с любопытством смотрели на него. «Верно. Сейчас мой профиль — это внешний ландшафт и сложные фасадные решения. Работа с пространством, светом», — сказал он, и в этот момент его натренированное зрение уловило, как ее взгляд соскользнул с него на что-то позади, в глубину зала, за его левое плечо. Он не обернулся. Не подал виду. Но внутри все сжалось в знакомый, холодный комок. *Слежка.* Кто-то из людей Джунхека сидел сзади. Охрана? Контроль? Неважно. Важно, что они здесь. «И сколько у вас сейчас объектов в работе?» — переспросила Сана, и теперь ее взгляд был снова прикован к нему, но в нем читалась не просто вежливая заинтересованность, а какая-то странная, повышенная, почти хищная внимательность. «Три», — четко, без колебаний ответил он. *Три цели.* В этот момент к их столику подошел официант поставив заказ. Ю Сана взяла свой стакан с остывающим латте, сделала маленький, церемонный глоток и вдруг слегка поморщилась, изящно поджав губы. «Ой, кажется, здесь какая-то путаница, — сказала она с легкой, смущенной улыбкой, обращаясь к нему. — Мне кажется, этот латте… он с другой сиропной композицией. Не такой, как я заказывала. Это, наверное, ваш заказ, Докча-сси?» С этими словами она поставила свой стакан прямо перед собой на стол. Затем, не глядя на него, кончиками пальцев легко, почти невесомо пододвинула его через стол прямо к нему. Ее движения были плавными, естественными, взгляд — спокойным, улыбка — непроницаемой. Но в этом жесте была четкая, отработанная преднамеренность. Докча медленно покачал головой, как бы с легким сожалением о путанице. «В этот раз я работаю на очень… скрупулезного и требовательного заказчика. Детали важны.» Его рука потянулась к стакану. В тот момент, когда его пальцы обхватили теплый стакан, где секунду назад были ее, он почувствовал под мизинцем и безымянным пальцем крошечный, плоский, холодный предмет, прилепленный к нижней части стакана, прямо у донышка. *Флешка.* Миниатюрная. Он не дрогнул, не изменился в лице. Просто принял стакан, поднес ко рту, сделал вид, что пробует, и поставил его на край стола, ближе к себе, аккуратно сняв флешку и зажав ее в ладони в одном движении. «Ого, — воодушевленно, но уже тише сказала Ю Сана. Она наклонилась вперед, будто чтобы лучше рассмотреть что-то на столе, и ее голос упал до еле слышного шепота, который терялся в джазовом стандарте из колонок и гомоне других посетителей. Ее губы почти не двигались. — Спасибо. Я в курсе, на кого ты работаешь. Благодаря его «заботам» и его людям, которые рыскали по всем базам, я не спала несколько ночей подряд. Пришлось глубоко влезать и аккуратно взламывать архивы "твоего" детского дома, института и даже школы, чтобы создать тебе хоть какой-то безупречный, приличный цифровой след. Его люди шерстят всё.» Ее лицо при этом оставалось тем же — милым, открытым, с легким румянцем на щеках. Но в глазах, таких же светло-карих и, казалось бы, ясных, была абсолютная, леденящая профессиональная ясность и усталость. Это был не взгляд студентки, подрабатывающей в книжном. Это был взгляд асса. Обманчиво добрым, и Докча это знал слишком хорошо. Сердце у него упало, а потом забилось чаще. *Значит, она... работает. И всё ещё на меня.* «Я обещал тебе показать свои эскизы по городской среде, — громко, с преувеличенным воодушевлением сказал Докча, меняя тему. Он наклонился к своему рюкзаку, давая себе секунду спрятать флешку во внутренний потайной карманчик куртки, и достал папку с бумагами — настоящими, тщательно подготовленными архитектурными набросками и чертежами, часть его легенды. — Вот, некоторые концепции по интеграции зелени в плотную застройку.» Ю Сана взяла папку, открыла ее, будто с искренним интересом изучая. Листы скрыли нижнюю часть ее лица. За ними ее выражение мгновенно изменилось. Мягкие линии рта сжались в тонкую, жесткую черту. Глаза сузились. *Этот ебучий гений, — яростно, беззвучно выругалась она про себя. — Добавляет мне работы в самый неподходящий момент, посреди всего этого ада.* Однако холодный, логичный внутренний голос тут же поправил: *Он никогда не выходил на связь и не передавал ничего просто так. Никогда. Значит, ситуация изменилась. Серьезно. Критично.* Она не хотела его подставлять. Их правило было железным: он свяжется только когда будет готов к финальному отходу, к «возвращению домой». Но сейчас он нарушил правило. Значит, пазл не просто не складывался — он разлетелся на осколки. Это осознание, эта тревожная нестыковка, явно отразилась на ее лице, когда она подняла глаза поверх папки — брови были слегка сведены, взгляд стал отрешенным, аналитическим. Ким Докча видел это. Он открыл рот, чтобы задать вопрос, самый главный, мучивший его с утра, но слова застряли комом в пересохшем горле. *Спросить… «Он что, гей?»? Это непрофессионально. Это слабость. Это не имеет значения.* Но это имело. После вчерашнего имело очень много. «Сана, — позвал он ее тихо, заставляя ее глаза окончательно оторваться от бумаг и встретиться с его взглядом. Затем, четко, без единого звука, только движением губ, в котором он был мастером, произнес: *«Он не отпустит меня. Взял в собственность.»* Она прочитала. Сразу. Ее лицо стало маской. Вся теплота, все легкое дружелюбие испарились в одно мгновение, как будто их и не было. В глазах промелькнула быстрая, как вспышка, холодная переоценка всей ситуации, а следом — тревога, острая и безжалостная. Это было не просто серьезно. Это было фатально. Опасно не только для Докчи, не только для их планов. Это было опасно для всей той хрупкой, невидимой экосистемы теней, в которой они существовали. Для будущего, которое они пытались выстроить по своим правилам в городе, где правил Ю Джунхек. «Когда сдаешь следующий объект?» — спросила она вслух, и ее голос был ровным, спокойным, но в нем появилась та же стальная нить, что звучала в приказах Джунхека. «Завтра. Второй объект, — так же четко, ответил Докча. — Третий… через полторы недели. Если всё пойдет по графику.» Она кивнула, медленно, будто с весом, складывая бумаги обратно в папку. Ее движения были выверенными, экономичными, без единого лишнего жеста. Кофейня гудела вокруг них мирной, обыденной жизнью, которой у них не было и, возможно, уже никогда не будет в Сеуле. Они сидели за столиком у окна, как два острова в бурлящем, но чуждом океане нормальности, связанные невидимой, смертельно натянутой нитью общего секрета, старой преданности и новой, чудовищной угрозы, которая обрела имя и форму — Ю Джунхек. И эта угроза больше не была просто внешней силой.