Прицел во тьме

Тишина пентхауса, в который вернулся Ким Докча, была иной — густой, тягучей, заряженной, как воздух перед ударом молнии. Он чувствовал холодный прямоугольник флешки у ребер, словно тайный грех, и тяжесть нового, опасного знания, полученного от Ю Саны. В гостиной, погруженной в полумрак, лишь подсвеченной неоновым ожерельем города за стеклом, неподвижно сидела темная фигура. Ю Джунхек. Спиной к выходу, он казался частью пейзажа — одинокий утес посреди ночного моря. Докча, затаив дыхание, шаг за шагом начал двигаться к лестнице, надеясь раствориться в тени. «Остановись.» Голос был не громким, но резким, как щелчок взведенного курка. Он рассек тишину, заставив Докчу вздрогнуть всем телом. Медленно, против воли, он развернулся. Джунхек уже поднимался с дивана. Его движения были обманчиво неторопливы, как у большого хищника, уверенного в своей добыче. Каждый шаг отдавался глухим стуком по паркету. Он приближался, и пространство вокруг Докча сжималось. Тот отступил, пока спиной не наткнулся на холодные перила лестницы. Теперь их разделяло меньше метра, и разница в росте стала физически ощутимым давлением. Докче пришлось запрокинуть голову, и это движение — вынужденное, подчиненное — вызвало прилив унижения. Ю Джунхек нахмурился. В свете, падавшем из окна, его резкие черты выглядели высеченными из гранита, но в глубине темных, почти черных глаз плескалось что-то тревожное и незнакомое — не просто гнев, а какое-то сдержанное, личное раздражение. Он наклонился, сокращая и без того крошечную дистанцию. Теплое дыхание коснулось кожи на шее Докчи, прямо под ухом, вызвав мурашки, в том месте где дыхание коснулось его. Докча замер, ненавидя свою чувствительную шею. Но Джунхек вдруг выпрямился, отступил на полшага. Его взгляд, тяжелый и оценивающий, медленно прошелся по Докче с головы до ног — будто осматривал вещь, на которой обнаружил чужое клеймо. «Помойся, — бросил он сквозь стиснутые зубы, и слово прозвучало как плевок. Развернувшись, он направился к кухонному острову. — И переоденься. От тебя несет улицей. Грязью.» «Что?» — мысленно взревел Докча. Он стоял, промерзший снаружи и пылающий изнутри от несправедливости. Он был чист, даже запаха пота не было. Как будто уловив этот немой протест, Джунхек, стоя у холодильника и разогревая в микроволновке что-то, что издавало тихое гудение, произнес, не оборачиваясь. Его голос был низким и ровным, но каждый слог был отточен, как лезвие. «Ты же не спал с ней?» Вопрос повис в воздухе, ядовитый и абсурдный. Докча почувствовал, как горячая волна гнева поднимается от желудка к горлу, сдавливая его. «Я не собираюсь перед тобой отчитываться, — выпалил он, и его собственный голос прозвучал хрипло и зло. Он резко развернулся к лестнице. — Даже если бы и спал, это не твое дело.» Он поднялся наверх, захлопнув дверь своей комнаты с такой силой, что стекла в раме задребезжали. Десять минут спустя он сидел на краю кровати, переодевшись, тщетно пытаясь унять раздражение. Перед ним лежали бумаги — планы на завтрашнюю «работу». Линии, стрелки, расписания. Но буквы расплывались. Вся его концентрация была прикована к крошечному, жгучему прямоугольнику в потайном кармане его куртки. *Нужно дождаться ночи. Достать ноутбук. Но он почти никогда не уходит. Работает отсюда. Как страж у входа в клетку.* В дверь постучали. Всего два раза. Сухо. И прежде чем он успел что-либо сказать, дверь открылась. Ю Джунхек вошел, за ним словно вкатилась волна ледяного давления. Он закрыл дверь, щелчок замка прозвучал необычно громко. Подойдя, он наклонился над столом, будто разглядывая разложенные схемы. Докча не поднимал глаз, вцепившись взглядом в какой-то произвольный пункт на бумаге. И в этот момент его запястье сдавила стальная хватка. «Я сказал, от тебя несет, — голос Джунхека был тихим, почти интимным, и от этого еще страшнее. Он потянул. – Потом. Улицей. Ее духами.» «Отпусти! — Докча попытался вырваться, но пальцы лишь впились глубже, обещая синяки. — Я мылся! Ты слышишь? Я ЧИСТЫЙ!» Но Джунхек уже тащил его через комнату. Докча отчаянно упирался пятками в ковер, цеплялся свободной рукой за дверной косяк, но его просто оторвали, как ребенка. Разница в силе была не абсурдной, но разница в росте на целую голову — она была тотальной, унизительной, стиравшей все его навыки и уверенность. В ванной, отделанной холодным мрамором, Джунхек, не отпуская его руки, свободной взял душевую лейку на гибком шланге. Его движения были быстрыми и точными. Докча, мечась и пытаясь нанести удар, не сразу сообразил, что тот делает. Пока он вырывался, Джунхек крутанул переключатель и рванул рычаг. Ледяной шквал обрушился на Докчу с головы до ног. Он вскрикнул – перекошенный звук. Вода била по лицу, заливала глаза, нос, рот, проникала под одежду, мгновенно промочив ее насквозь. Холод был таким, что перехватывало дыхание, а кожа горела, как от ожога. Дикий, слепой гнев смешался с шоком и паникой. «Выключи! Сука, выключи, я тебя убью!» В ярости, почти не видя из-за воды, Докча рванулся и с силой ударил ногой по руке Джунхека, держащей лейку. Струя дернулась, описала дугу и хлестнула самого Джунхека по плечу и груди. Тот от неожиданности разжал пальцы. Лейка с металлическим лязгом упала на кафельный пол, продолжая бешено биться, разбрызгивая воду по стенам и потолку. Наступила тишина, оглушительная после шума воды и криков. Один сидел в ванне, второй стоял, но оба тяжело дышали. Докча — промокший, дрожащий мелкой ознобной дрожью, с мокрыми прядями волос, падающими на лицо. Вода с него стекала ручьями. Джунхек тоже был мокрым на одном боку, темная ткань его футболки прилипла к мощному торсу, очерчивая рельеф мышц. Его лицо было маской из чистого, немого гнева. По предплечью, где скользнули ногти Докчи, стекала тонкая алая ниточка крови, размываясь водой. *Хоть это*, с диким, горьким удовлетворением подумал Докча, сжимая челюсти до хруста. Они смотрели друг на друга, как два зверя, готовые сцепиться насмерть. Докча — мелкий, но с глазами, полными ненависти. Джунхек — могучий, разгневанный, и в его неподвижности таилась угроза смерча. Затишье длилось несколько ударов сердца. Потом Джунхек двинулся. Беззвучно, без предупреждения. Он шагнул вперед, схватил сидящего в ванне Докчу под мышки и с легкостью, шокирующей для его сложения, выдернул наружу, поставив на скользкий пол. Докча пошатнулся, едва удержав равновесие. Джунхек смотрел на него. Не просто сердито. Смотрел с каким-то глубоким, личным раздражением, усталостью от непослушания, смешанной с чем-то еще, более темным. «Не хочешь смывать сам — сделаю я, — наконец произнес он. Голос был неестественно ровным, и это пугало больше крика. — Но по-другому.» Прежде чем Докча успел среагировать, его схватили, перекинули через плечо так, что мир перевернулся, и вынесли обратно в спальню. Его швырнули на кровать. Удар о матрас выбил воздух из легких. «Я же чистый! — закричал Докча, когда Джунхек приблизился. Он пытался отползти к изголовью. — Я мылся после кафе! О какой «грязи» ты говоришь?» Джунхек просто наклонился, его длинные пальцы обхватили лодыжку Докчи и с силой рванули на себя. В суставе что-то болезненно хрустнуло. «Ты спал с ней?» — повторил Джунхек свой вопрос, нависая над ним. Их лица были так близко, что Докча видел мельчайшие капли воды на ресницах Джунхека, сузившиеся зрачки, напряженные мышцы у его рта. Докча отвернулся, уставившись в стену. Глотать было больно. Отвечать — признавать его право спрашивать. Молчать — провоцировать дальнейшую ярость. Он выбрал молчание, стиснув зубы. Рассказывать он ничего точно не собирался, в добавок ко всему он выберется из этой клетки, чего бы ему это не стоило. Молчание, видимо, стало последним актом неповиновения, который Джунхек был готов терпеть. Он резко выпрямился. Его руки схватили края мокрой футболки, и одним движением он стянул ее через голову, швырнув в угол. В тусклом свете комнаты обнажился его торс — мощный, иссеченный призрачными следами старых шрамов, каждый мускул напряжен. Затем он провел рукой под телом Докча, смахнув на пол оставшиеся там бумаги. Белые листы шлепнулись в лужу, чернила поплыли. Докча попытался откатиться. Ледяной ужас начал сковывать его. «Ты же не...?» — его голос сорвался на шепоте, в нем не было ни злости, только нарастающая паника. «Нет, — коротко, отрывисто бросил Джунхек, наклоняясь. Его пальцы впились в пояс мокрых спортивных штанов Докчи. Ткань с хлюпающим звуком поддалась и соскользла вниз. — Скажи спасибо завтрашней работе. Ты все еще нужен мне в рабочем состоянии. Целым.» Его губы искривились в ухмылке, лишенной всякой теплоты, оскале голодного хищника. «Но урок за непослушание ты получишь. За вранье. За то, что принес в мой дом ее запах.» «Ты сказал, этого не будет!» — крик Докчи был полон настоящего, животного ужаса, когда с него стащили и последнюю преграду — промокшие боксеры. Он остался лишь в прилипшей к телу мокрой футболке, абсолютно голый и беззащитный ниже пояса. Он забился в истерике, пытаясь ударить, царапаться, но Джунхек легко придавил его своим весом, обездвижив. «Я сказал «нет» *проникновению* тогда, в подвале, — поправил его Джунхек, его голос гудел прямо у уха, горячий и влажный. Одной рукой он с легкостью пригвоздил оба запястья Докчи к изголовью, другой опускаясь между его дрожащих, сведенных от холода и страха бедер. — Сегодня мы ограничимся тем, после чего ты все еще сможешь стоять на ногах и держать винтовку. Но учить тебя тому, что мое — значит мое, я буду как считаю нужным.» Дальше был кошмар. Докча выл. Он вырывался, кричал ему в лицо все оскорбления, какие знал, умолял, угрожал разорвать контракт, убить его. Но его крики, казалось, только раскаляли Джунхека, делали его действия еще более методичными, холодными и безжалостными. Это была не страсть. Это было ритуальное очищение. Стирание чужого следа через боль и унижение. Сначала были пальцы. Холодные, грубые, смазанные тем же маслянистым веществом, запах которого Докча теперь ненавидел. Он сжимался, тело напрягалось в немом, отчаянном протесте, но его удерживали с силой, против которой он был бессилен. Каждое движение, каждое вторжение было мучительным, противоестественным, вызывало дикую смесь острой боли, всепоглощающего стыда и парализующего страха. «Расслабься, — сипел ему в ухо Джунхек, и в его голосе не было ни уговора, только констатация. — Иначе будет только больнее. Ты только себя мучаешь.» «Пошел ты! Отпусти! А-а-ах, черт!» — крик Докчи сорвался в сдавленный, хриплый стон, когда пальцы нашли уязвимую точку внутри, и волна непрошенного, постыдного, чисто физиологического отклика смешалась с агонией. Он кусал губы до крови, пытаясь заглушить звуки, но они вырывались наружу — прерывистые, задыхающиеся «хнг…», сдавленные всхлипы «мм-м!», надрывные рыдания, когда напряжение становилось невыносимым, а из глаз, против его воли, хлынули горячие слезы, смешиваясь с водой на лице. Джунхек был помешан на контроле. Он растягивал этот процесс, выжимая из него каждую каплю сопротивления, каждую крупицу достоинства. Он то ускорял движения, доводя Докчу до самого края, до той трепещущей грани, где тело уже готово было взорваться, то замедлялся почти до полной остановки, заставляя его в отчаянии бессознательно искать трения, подаваться бедрами навстречу, умолять без слов. Он не давал ему кончить, выдерживая в этом жестоком, изматывающем подвешенном состоянии, пока разум Докчи не начал мутиться от переизбытка ощущений, а его протесты не превратились в бессвязное, жалобное бормотание. Это было насилие в самом чистом, самом холодном своем проявлении. Акт доминирования, призванный не удовлетворить желание, а сломить волю, стереть личность, утвердить абсолютную власть одного над другим. И когда наконец, после того, что показалось вечностью, Докча, полностью разбитый, опустошенный, с разумом, погруженным в туман стыда и боли, судорожно выдохнул, его тело выгнувшись в немом, беззвучном крике, в комнате воцарилась тишина. Тишина, более громкая и страшная, чем все предыдущие крики. Тишина, в которой оставалось только тяжелое, хриплое дыхание двух людей и леденящее понимание: какая-то последняя, невидимая граница была не просто пересечена. Она была стерта. *Если ты хочешь послушание, ты его получишь, но не жди, что получишь меня* подумал Докча смотря на лицо Джунхека который хмурился смотря ему в глаза.