Отголоски забытого

Последнее, что Кассандра осознала ясно — это ледяное прикосновение дула алхимического оружия к спине. Не копья, не меча — чего-то бездушного, созданного в тигле разума, а не в кузнечном горне. Оружия Взриана. Металл был холоднее зимнего камня и прилип к коже, будто жаждал силы, которой у неё уже не оставалось. Щелчок спускового крючка прозвучал тише, чем треск ветки под ногой. Но последствия были громче грома. Громче всего, что она слышала за всю свою жизнь, полную криков боя и звона стали. Мир взорвался изнутри. Не огнём и не светом — чёрной, всепоглощающей пустотой, что обрушилась не снаружи, а из самой сердцевины её существа. Камень Обсидиана. Не просто снаряд. Это был сгусток древней, отрицающей жизни магии, и он попал точно в цель — в её собственный, уже отравленный тёмным камнем дух. Она почувствовала, как что-то внутри — не орган, а сама её воля, её ярость, её самость — резко сжалось, а затем рванулось навстречу вторжению, как раненый зверь бросается на копьё. Кассандра не закричала. Воздух был вырван из лёгких, замещён стремительно нарастающей, тягучей тьмой. Она почувствовала, как её ярость — кипящая, праведная, единственное, что держало её на плаву все эти месяцы, — внезапно обратилась против неё. Тёмная сила камня, которую она так жаждала подчинить, встретилась с его же братом-антиподом. И вместо взрыва произошло... поглощение. Чёрное поглотило чёрное, тьма слилась с тьмой, и в этом союзе не осталось места для неё. Она видела, как глаза Рапунцель, широко распахнутые от ужаса, искажались, отдалялись, словно её саму тянуло в чёрную дыру. В них мелькало нечто большее, чем страх — растерянность вселенского масштаба, будто её лучшая подруга, сестра по оружию и духу, внезапно превращалась в нечто непостижимое прямо у неё на глазах. Златовласая принцесса кричала что-то Вэриану. Не разобрать. Кэс же хотела крикнуть ей: «Это не я! Это не то, чего я хотела!» — но губы уже не слушались. Она видела бледное лицо Взриана, на котором ужас борьбы сменился шоком от содеянного. Его пальцы всё ещё сжимали странный, изогнутый механизм оружия, но взгляд был пустым, устремлённым внутрь себя, в ту бездну, которую он только что открыл. На его щеке блестела тихая слеза и это зрелище было невыносимее любой физической боли. Видела отца... Бывшего Капитана королевской гвардии, который находится в отставке. Но он также помогал гвардейцам короны. Его рот был открыт в немом крике, рука протянута вперёд, к ней, но между ними уже нарастала стена. Не преграда из воздуха или света, а нечто куда более реальное и окончательное. Стена чёрного, идеально гладкого, холодного стекла. Обсидиан. Он рос от её ног, от рук, от самого сердца, будто её кровь превращалась в жидкий камень и застывала на воздухе. Он смыкался над головой, как саркофаг, отсекая последние грани внешнего мира: цветные витражи замка, синее небо, лицо отца, искажённое мукой. Последнее, что она успела подумать, — это было не о мести, не о короне, не о силе. Это была простая, животная мысль, рождённая в самом примитивном уголке мозга, где живёт инстинкт выживания: «Не хочу. Не хочу быть в темноте. Выпустите. Выпустите меня!» Но её воля, её сила, всё, что делало её Кассандрой, было сковано в миллион раз быстрее, чем её тело. Магия камня, что делала её могущественной, теперь стала её тюрьмой. Она пыталась двинуться — импульс родился в мозгу, проскочил по нервам, но замер, поглощённый бездонной чёрной глыбой, которая теперь была её плотью. Она пыталась ударить — мышцы дрогнули под каменной кожей, но не сдвинулись. Она пыталась крикнуть — голосовые связки напряглись, но звук умер, не родившись. Тишина. Не та тишина, что наступает после бури, живая, наполненная шепотом дождя и тяжёлым дыханием земли. А полная, абсолютная. Звуки мира — крики, шум ветра, собственное дыхание, стук сердца — всё исчезло. Осталось только холод. Пронизывающий до костей, до самой души холод камня, в котором застыло время. Он был внутри и снаружи, он был всем, что осталось. И сознание. Вот что было самым ужасным. Она не потеряла сознание. Она была замурована в нём. Заточена в крошечной, невидимой точке собственного разума, в то время как её тело стало памятником её же падению. Она была взглядом без глаз, мыслью без голоса, паникой без сердца, что могло бы бешено колотиться. Она пыталась ощупать внутреннее пространство — и наткнулась на стены из собственных же страхов, отчаяния и ярости, отражённых и усиленных холодным зеркалом обсидиана. Выпустите. Прошли часы? Дни? Не имело значения. Время сплющилось в одну бесконечную, мучительную секунду. Она существовала в вечном сейчас пытки. Иногда, сквозь толщу обсидиана, до неё доносились приглушённые, искажённые голоса. Обрывки фраз, пропущенные сквозь километры каменной ваты. Она узнавала их: истеричный шепот Взриана («Я не хотел... это не должно было произойти...»), твёрдый, но надтреснутый голос отца («Всеми силами. Мы найдём способ»), тихий, полный слёз голос Рапунцель («Касс, держись. Мы с тобой»). Они пытались. Она чувствовала слабые вибрации от ударов по камню — глухие, безнадёжные толчки, будто комары пытались сдвинуть гору. Проблески чужой магии (солнечной, живой, такой чужой), скользившей по поверхности её тюрьмы, как вода по стеклу. Но обсидиан был непоколебим. Он был создан, чтобы запирать. И он запирал её. Не только тело. Надежду. А внутри бушевала буря. Магия Чёрного Камня в ней, лишённая выхода, ярость, не нашедшая мишени, отчаяние пленника — всё это било в стены её сознания, пытаясь разорвать его изнутри. Она собирала эту бурю, сжимала в тугой, раскалённый шар воли — последнее, что у неё оставалось, — и с силой, на какую только была способна, толкала. Камень не дрогнул. Не звенел, не трескался, не давал ни малейшей надежды. Он просто был. Абсолютный, совершенный в своей непроницаемости. Она пыталась снова. И снова. С каждой попыткой её метафорические «мускулы» слабели. Отчаяние росло, замещая ярость, заполняя пустоту после неё холодной, тягучей слизью. Сила, которую она лелеяла, которая делала её особенной, непобедимой, была бессильна против творения алхимика и её же собственной, извращённой сущности. У меня не получается. Мысль, холодная и ясная, как сам обсидиан, прорезала хаос отчаяния. Она была страшнее любой ярости. Это был приговор. Я не могу выбраться. В этот момент, сквозь толщу камня, прорвался новый звук. Не удар, не заклинание. Рыдание. Сдавленное, мужское, полное такого безграничного отчаяния и вины, что даже её заледеневшее сердце (или его призрак) сжалось. Взриан. И где-то рядом, тихий, как обещание, как клятва, высеченная на кости, голос отца: «Мы достанем тебя, дочка. Что бы ни стоило». Последняя искра её воли вспыхнула. Она собрала всё, что осталось: обломки гордости, тень силы, призрачную надежду, подпитанную этим голосом. И снова — толчок. Но не против камня. Это было бесполезно. Она толкнула навстречу голосам. Крик из самой глубины того, что ещё оставалось от неё. Крик, в котором было всё: «Слышу! Я здесь! Не бросайте!» Наружу не прорвалось ничего. Ни звука, ни вспышки, ни трещинки. Только тишина. Холод. Бессилие, окончательное и бесповоротное. Тьма сомкнулась окончательно. Сознание, наконец, начало расползаться, утопая в липком, безвоздушном мраке обсидиана. Последним ощущением был не холод, а жуткая, вселенская слабость. Поражение не тела, а духа. Кассандра перестала бороться. А снаружи, у подножия идеально чёрного монолита, в котором навеки, как им тогда казалось, застыла воительница в синих доспехах, люди ещё не знали, что битва уже проиграна. Они ещё надеялись. Они готовились к долгой осаде, разбивая лагерь, устанавливая факелы, говоря шёпотом о планах и возможностях. Они не понимали, что ключ сломан внутри замка. Что девочка, которую они пытались спасти, уже умерла в том камне. А то, что предстояло достать, будет чем-то другим.

* * *

Сознание вернулось не вспышкой, а медленным, мучительным просачиванием. Как вода, сочащаяся сквозь трещину в скале — холодная, солёная, неумолимая. Сначала не было мыслей. Были ощущения. И они были неверными. Не было холода камня. Не было того сковывающего, абсолютного давления со всех сторон, будто мироздание решило заключить её в объятия вечной мерзлоты. Вместо этого было… мягкое сопротивление под спиной. Не земля, не камень — матрас. И — резкая, давящая стеснённость на груди, запястьях, щиколотках. Ремни. Широкие, из толстой, дублёной кожи, затянутые туго, но не до боли. До состояния полной, унизительной неподвижности. Каждый ремень был тщательно продуман: на груди — широкий, чтобы не давить на рёбра, но не дать подняться; на запястьях — с мягкой подкладкой изнутри, но с массивной железной пряжкой снаружи; на лодыжках — туже всего, будто боялись, что именно ноги предпримут попытку к бегству. Воздух. Он был самым поразительным. Он был тёплым. И в нём витал слабый, знакомый до тошноты запах — лекарственных трав (ромашка, шалфей, что-то горькое), пчелиного воска, которым натирали деревянную мебель, и старого, сухого камня замковых стен. Запах замковых покоев. Запах… дома? Что? Мысль, первая за… сколько времени? Она робко пульсировала в онемевшем мозгу, как слабый электрический разряд в мёртвой батарее. Дом? Это слово не вызывало тепла. Оно вызывало приступ паники, острой и животной. Дом — это место, из которого она сбежала. Место, которое она предала. Ловушка, которую она ненавидела и по которой… возможно, тосковала в самые тёмные минуты. Но сейчас это была не тоска. Это был ужас. Кассандра попыталась открыть глаза. Веки были тяжёлыми, будто присыпанными пеплом, склеенными долгим сном без сновидений. Она приложила усилие — и мир проплыл перед ней, расплывчатый и затуманенный, как сквозь мутное стекло. Белый потолок с тёмными, массивными деревянными балками. Не чёрный, бездонный потолок её обсидианового саркофага. Потолок её детской комнаты в замке Короны. Паника ударила в виски с новой, невероятной силой. Она дернулась всем телом, инстинктивно пытаясь отпрянуть, встать, вырваться — реакция дикого зверя, попавшего в капкан. Ремни врезались в кожу с безжалостной эффективностью. Она не сдвинулась ни на миллиметр. Ни грудь, ни руки, ни ноги не подчинились. Она была прикована. Связана. Как опасный, бешеный зверь, которого обезвредили и привязали к столбу, чтобы он не навредил себе и другим. Унижение было таким острым, что перехватило дыхание. Где камень? Второй вопрос, более важный, чем первый, чем боль, чем паника. Он вспыхнул в мозгу, как сигнальная ракета. Она сосредоточилась внутри себя, пытаясь нащупать ту тёмную, кипящую пульсацию, что стала частью её. Ту силу, что отвечала яростью на ярость, болью на боль, холодом на холод. Ту связь, что грела и жгла одновременно, как раскалённая игла в сердцевине её существа. Она искала её в привычных точках — в груди, в основании шеи, в ладонях — везде, где раньше чувствовалась плотная, живая тьма. Ничего. Внутри была тишина. Глухая, пугающая, абсолютная пустота. Там, где раньше бушевал океан чёрной мощи, теперь зияла бездонная пропасть. Не просто тишина, а отсутствие. Её выскоблили. Вычерпали. Украли. У неё украли самое себя. От этой пустоты ей физически стало дурно. Голова закружилась, в животе похолодело, сжавшись в тугой, болезненный комок. Она была… оболочкой. Пустой скорлупой, из которой вынули ядро, оставив лишь хрупкие стенки. Все её силы, вся её воля, вся её суть, даже та, что была отравлена, — ушли вместе с камнем. Её оставили голой, беззащитной и невероятно лёгкой, будто она вот-вот улетит, распадётся на молекулы в этом тёплом, пахнущем домом воздухе. И тут её взгляд, наконец, сфокусировался. Она медленно, с усилием повернула голову — единственное, что ей было позволено. Она лежала в просторной, солнечной комнате. Это были не темницы. Не сырая камера с соломой на полу и решёткой на окне. Это были её старые покои в замке Короны. Те самые, из которых она когда-то сбежала, чтобы найти свою судьую, свою силу, свою погибель. Солнечный луч, пыльный и ленивый, лежал на полированной половице, высвечивая знакомые узоры древесины. Всё было знакомо до тошноты: резной деревянный шкаф, где когда-то висели платья, которые она ненавидела; туалетный столик с потускневшим зеркалом; кресло у камина, в котором она засыпала, читая украдкой рыцарские романы. Даже трещинка в потолочной балке над окном — та самая, на которую она любила смотреть в детстве, представляя, что это карта далёкой, неведомой страны. Но на том самом кресле у холодного, чистого камина, в позе, говорящей о бессонных ночах и долгом, неподвижном бдении, сидел её отец. Капитан. Он не спал. Он смотрел на неё. Не на комнату, не в окно, а прямо на неё. Его лицо, всегда такое твёрдое и непроницаемое, как скала, было измождённым, с глубокими, фиолетовыми тенями под глазами, будто его выскоблили изнутри. Но в его взгляде не было гнева, не было разочарования, не было того холодного осуждения, которого она, возможно, ожидала. Была леденящая смесь боли, первобытного страха за своё дитя и железной, непоколебимой решимости. — Ты проснулась, — его голос был хриплым от усталости, от долгого молчания, но ровным. Командирским. Тоном, не допускающим сомнений. — Не дергайся. Ты слаба. Очень слаба. Кассандра попыталась что-то сказать. Хотела спросить, крикнуть, потребовать. Но из горла вырвался лишь хриплый, беззвучный выдох, больше похожий на стон. Горло болело, будто её долго, методично душили, и теперь каждое движение гортани отзывалось жгучей болью. — Обсидиан забрал всё, — продолжил он, словно читая её безмолвные, отчаянные мысли. Его взгляд был тяжёлым, как гиря, привязанная к её сознанию, не давая ему снова ускользнуть в пустоту. — И твою силу, и почти твою жизнь. Ты была в нём неделю. Ещё неделю — вот так. Без сознания. Врачи… — он сделал едва заметную паузу, и в его глазах промелькнуло что-то дикое, неуправляемое, — врачи не знали, вернёшься ли ты… вообще. Неделю? В камне? В той вечной секунде ужаса? А потом ещё неделю… здесь? В этой постели, в этих ремнях? Две недели её жизни просто украли. Сожрала тьма, а потом беспамятство. Она чувствовала себя ограбленной. Ограбленной до нитки. Она снова попыталась дернуться, неосознанно, отчаянно. И снова ремни безжалостно напомнили о себе, впиваясь в уже, наверное, растёртую кожу. В её взгляде, который ей удалось-таки сфокусировать на отце, заплясали искры прежней, знакомой ярости. Тусклые, лишённые силы, но всё те же. Сними это. Немедленно. Я не животное. Он понял. Его челюсть напряглась, мышцы на скулах заиграли. Он видел эту ярость. И, кажется, был даже рад ей — это было хоть что-то живое, хоть какое-то проявление той Кассандры, которую он знал. — Нет, Кассандра, — сказал он твёрдо, без колебаний. — Пока — нет. Он поднялся со стула, и его движения были медленными, будто каждое стоило ему невероятных усилий. Он подошёл ближе, и теперь она увидела его в деталях. Он выглядел… старым. Не по годам, а по опыту. По грузу, который лег на его плечи. Его форма была безупречной, но на ней были следы — запылённые рукава, потёртая на плече ткань, будто он носил её не снимая. А на костяшках правой руки — свежие, не зажившие до конца ссадины и синяки. — Ты не понимаешь, — начал он, и его голос стал тише, но от этого не менее весомым. — Когда мы тебя достали… когда камень наконец треснул… ты была не в себе. Не просто слабой. Ты не узнавала никого. Ни меня, ни Рапунцель… Никого. Ты… ты пыталась атаковать. В тебе не было камня, но было… что-то ещё. Осколок его воли. Тень. Призрак рефлексов. — Он сжал кулаки, и его пальцы побелели. — Я не мог рисковать. Ни тобой. Ни ими. Ими. Рапунцель. Юджин. Взриан. Все, кого она в своём ослеплении хотела уничтожить, стереть с лица земли. Уничтожить… Воспоминания хлынули обрывками, как осколки разбитого зеркала, каждый — острый и ранящий. Последняя битва на площади. Предательство, которое она считала праведным возмездием. Глаза Взриана, полные ужаса перед собственным творением. Щелчок. Чёрная стена, нарастающая со всех сторон, запечатывающая мир. И бессилие. Абсолютное, всепоглощающее. А потом… пустота. И теперь — вот это. Плен. Слабость. Отец, смотрящий на неё с болью и решимостью. Она отвернулась, уставившись в потолок, в ту самую трещину, которая когда-то была картой приключений. Ярость таяла, растекаясь ледяной, тяжёлой водой по венам, уступая место чему-то более страшному, более глубокому — холодному, тошнотворному осознанию. Она проиграла. Не просто битву. Всю войну. Проиграла на всех фронтах. Её сила, ради которой она пожертвовала всем, — ушла. Её миссия, её правота, её корона — рассыпались в прах. Её свобода — кончилась, сменившись пленом в четырёх стенах её же детства. Она лежала здесь, привязанная, опустошённая, под присмотром отца, которого предала и которому, кажется, нанесла рану глубже, чем любое физическое увечье. Слабость накрыла её с новой силой, более мощной, чем любые ремни. Она была не просто физической. Она была экзистенциальной. Кэс чувствовала, как дрожат её мышцы от этого крошечного усилия — просто полежать и не разрыдаться. Как тяжело даётся каждый вдох, будто лёгкие забыли, как это делать. Она была тенью себя самой. Призраком, застрявшим между жизнью и смертью, между прошлым и будущим, которого, возможно, и нет. За дверью послышались сдержанные голоса, доносившиеся как сквозь вату, но она узнала их все: взволнованный, музыкальный, всегда немного неуверенный голос Рапунцель; низкий, спокойный, с привычной бравадой — Юджина; и тихий, настойчивый, полный тревоги и вины, который резал слух острее остальных… Взриана. Они были здесь. За тонкой деревянной дверью. Готовые войти и увидеть это. Привязанную, беспомощную, пустую. Увидеть крах Кассандры во всей его неприкрытой, унизительной полноте. Кассандра закрыла глаза, желая лишь одного — чтобы чёрный обсидиан снова поглотил её, унёс в благословенную, бессознательную тьму. Но даже этого бегства у неё не осталось. Не было больше силы ни на что, даже на то, чтобы перестать существовать. Оставалась только эта комната. Эти ремни, врезающиеся в кожу. Эта всепоглощающая, унизительная слабость, пожиравшая её изнутри. И тихий, надтреснутый голос отца где-то рядом, уже не командирский, а просто отцовский, сломавшийся и склеенный заново: — Всё будет хорошо, дочка. Я не дам тебе снова пропасть. Но она уже пропала. Та Кассандра, которой она была, — та, что могла сокрушить стены одним взглядом, перепрыгнуть пропасть, выстоять против армии, — умерла в том камне. А то, что осталось, что дышало, смотрело и слышало в этой комнате… она ещё не знала, что это такое. И боялась узнать. Боялась больше, чем любой битвы.

* * *

Она не открывала глаза. Через тонкие, почти прозрачные веки пропускала лишь смутное сияние комнаты — жёлтое, тёплое, отвратительно живое. Пыталась провалиться обратно в небытие, в ту благословенную, немую пустоту, где не было ни ремней, впивающихся в тело, ни этого тяжёлого, изучающего взгляда отца, ни жуткого ощущения собственной кожи — слишком лёгкой, слишком уязвимой без привычной, успокаивающей тяжести лат и кожаного доспеха. Кожа будто бы дышала, чувствовала каждую складку простыни, каждый шов на рубашке, и это было невыносимо. Раньше её тело было инструментом, оружием, послушным продолжением воли. Теперь оно было предателем — слабым, больным, чужим. Но дверь скрипнула. Звук был тихий, почти робкий, осторожный, будто за ней стоял не человек, а напуганный зверёк. Но для её обострившегося, болезненно чуткого слуха это прозвучало громче щелчка того рокового спускового крючка. Громче грома. Это был звук вторжения. Звук того, что её частный ад сейчас станет публичным зрелищем. — Капитан? — голос Рапунцель был шёпотом, полным затаённой, дрожащей надежды и такого же сильного, животного страха. — Она...? — Проснулась, — ответил отец, и Кэс почувствовала, как его тень, до этого неподвижная и давящая, отодвинулась от кровати. Стул заскрипел под его весом. Он встал. И не просто встал — он занял позицию. Встал на путь между ней и дверью. Защитная стойка. Расслабленная, но готовная к взрыву. От кого он защищал? От них? Или... от неё самой? От той «тени», что могла проснуться в ней снова? Эта мысль была новой каплей яда в и без того отравленную душу. Шаги. Несколько пар. Они вошли, не решаясь сразу приблизиться, заполняя комнату не столько своими телами, сколько своим присутствием, своим дыханием, своим запахом, своей непрошеной, удушающей заботой. Воздух в комнате сгустился, стал вязким, трудным для её пустых, слабых лёгких. Каждый вдох требовал усилия. Она не выдержала. Веки, будто против её воли, дрогнули и поднялись. Первое, что она увидела, — это лицо Рапунцель. Близко. Слишком близко. Она, кажется, рванулась вперёд первой, а потом замерла в двух шагах от кровати. В её огромных зелёных глазах, всегда таких ясных и открытых, стояли слёзы. Но они не текли. Они просто сияли там, как два глубоких озера незаслуженного, всепрощающего сострадания, готовые выйти из берегов от малейшего толчка. Вокруг её рта, всегда готового расплыться в улыбке, залегли тонкие, едва заметные морщинки напряжения — следы двух недель, которых раньше не было. Две недели. Для Касс — пустота, небытие. Для них, видимо, — ежедневный, ежечасный ад ожидания и беспомощности. — Кэс... — имя сорвалось с губ Рапунцель как стон, как выдох, в котором смешались облегчение, боль и та самая жалость, от которой Кассандра содрогнулась внутри. Рука Рапунцель непроизвольно потянулась вперёд, будто чтобы коснуться её щеки, поправить выбившуюся прядь волос — один из тех тысячу раз повторённых, нежных жестов, от которых Кассандра когда-то сходила с ума, считая их проявлением слабости и сюсюканья. Но рука замерла в полушаге, так и не завершив движение. Рапунцель упёрлась взглядом в широкие кожаные ремни, туго перехватывающие грудь Кэс, и её лицо исказилось такой острой, физической болью, будто её саму сковали по рукам и ногам. Будто эти ремни сдавили её собственное сердце. Кэс отвернулась. Не могла больше смотреть на это. На эту немую агонию, на эту любовь, которая сейчас казалась ей самым страшным упрёком. Не смотри на меня так. Я не заслуживаю этого. Я не та, кем ты меня помнишь. — Кэс, — раздался другой голос. Ниже, спокойнее, тише, будто он боялся побеспокоить её. Воительница повернула голову. Фицерберт. Он медленно подошёл к Рапунцель и так и стоял, рядом, одна рука лежала у неё на плече — для поддержки. Его взгляд был обеспокоенным. Он смотрел ей в глаза, на лице, пришитые руки, ноги, на тело в целом. Он видел перед собой не просто старого друга, а сестру, девушку, с которой они все прожили не одну войну. Целую историю из легенд и страшных дней, когда они боялись друг за друга, боялись сворачивать с дорогой, назад которой уже не. Он ничего не хотел говорить, но коротко кивнул. — Всё будет хорошо. Ты дома. — закончил он фразу, найдя нейтральные слова. — Выглядишь, конечно, не лучшим образом. Но мы видали и хуже. Помнишь, как я после падения с той башни... Он замолчал, поняв, что шутка не сработала. Воздух не потеплел. Она бы фыркнула в ответ. Или огрызнулась. Или бросила бы что-нибудь в него. Но у неё не было сил даже на это. Ни на малейшее проявление той старой, привычной динамики. Только тихий, хриплый, безжизненный выдох вырвался из её груди. Даже дыхание её изменилось — стало мелким, поверхностным, как у пойманной птицы. И тогда она почувствовала его. Не увидела сразу — её взгляд, скользнув по безликой стене, по знакомым обоям, остановился на окне, на кусочке синего неба. Но присутствие было таким же острым и неудобным, как заноза под ногтем. Не физическое, а ауральное. Тихое, почти неслышное дыхание, которое кто-то пытался задержать. Запах — не замка, не дома, не безопасности. Запах химикатов, старой, пыльной бумаги пергамента, и... озона. Слабый, едва уловимый, но неуловимый запах магии, не природной, а созданной, выкованной в ретортах и тиглях. Запах него. Она медленно, с огромным усилием, будто поворачивала голову, залитую свинцом, перевела взгляд в самый тёмный угол комнаты, туда, где стоял высокий книжный шкаф, забитый пыльными томами, которые она никогда не читала. Взриан. Он стоял, прижавшись спиной к полкам, почти сливаясь с глубокой тенью, отбрасываемой шкафом. Он не смотрел ей в глаза. Его взгляд был прикован к её левой руке, притянутой ремнём к металлическому поручню кровати. Но он смотрел не на кожу, не на форму руки. Он изучал её так, будто видел сквозь плоть и кости — видел схемы нервных путей, токи угасшей магии, остаточные, ядовитые следы обсидиана, впившиеся в клеточную память. Его лицо было болезненно бледным, под глазами — фиолетовые, почти чёрные синяки бессонницы, ещё более глубокие и мрачные, чем у капитана. Он грыз нижнюю губу до крови, и его длинные, тонкие пальцы нервно, беспрестанно перебирали какой-то мелкий предмет в кармане потрёпанного лабораторного халата — винтик? Осколок стекла? Часть того самого оружия? Когда её взгляд, холодный и пустой, наконец упал на него, он вздрогнул всем телом, словно от удара током. Его глаза — синие, слишком яркие, неестественно яркие на измождённом, сером лице — встретились с её. И в них не было слёз, не было той душераздирающей жалости Рапунцель. Не было даже простого страха. В них была бездонная, всепоглощающая, тотальная вина. Вина, которая съела всё остальное — личность, ум, даже отчаяние. И вопрос. Немой, кричащий, висящий в воздухе между ними вопрос: «Что я наделал?» Этот взгляд, это живое воплощение её собственной гибели, стало последней каплей. В пустоте внутри что-то дрогнуло, надломилось и рванулось наружу. Не сила. Не магия. Не тёмная энергия. Просто голос. Хриплый, сбивчивый, разбитый на тысячу осколков, но её собственный. Родившийся не в горле, а где-то в глубине грудной клетки, в том самом месте, где раньше пульсировала тьма. — У... — она попыталась сглотнуть, но горло скрипело, будто полное песка. — Убирайтесь. Все. Вон. Тишина, повисшая после её слов, была не просто отсутствием звука. Она была тяжёлой, плотной тканью, которой накрыли комнату, заткнули рты, сдавили грудь. Рапунцель ахнула, прикрыв рот ладонью, и в её глазах наконец прорвались те самые слёзы, покатившись по щекам быстрыми, блестящими дорожками. Юджин нахмурился, его брови сдвинулись, а взгляд стал ещё более острым, аналитическим. Он видел не больную, а бунтующего пленника. Отец сделал шаг вперёд, его рука непроизвольно потянулась к эфесу шпаги, которой при нём не было. — Кассандра... — начал он, голосом, в котором боролись приказ и мольба. — Вон! — это уже был не голос, а рык, вырвавшийся из самого нутра, из той самой пустой пропасти, где теперь жила только боль. Он сорвался на крик, хриплый, бессильный, но от этого не менее яростный. Она дернулась, и ремни снова, больно врезались в тело, напоминая о её абсолютной, беспросветной беспомощности. Но крик подействовал. Как последний, отчаянный выстрел раненого зверя. Рапунцель отпрянула, будто её ударили. Юджин мягко, но настойчиво взял её за руку выше локтя и потянул к двери, не спуская глаз с Касс. — Рапунцель, ей нужен отдых. Сейчас не время для разговоров, слишком рано. Только Вэриан не двинулся с места. Он стоял, пригвождённый её взглядом, её криком, её ненавистью, которая, казалось, наконец-то обрела голос. Он, казалось, даже не слышал её слов. Он видел только последствия. Живые, дышащие, привязанные к кровати последствия своего гения, своей гордыни, своего страха. Он смотрел на создание своей ошибки, и это было страшнее любой брани. — Вэриан, — голос капитана прозвучал, как удар стали о сталь. Не приказ, не угроза. Констатация неопровержимого факта. — Выйди. Алхимик вздрогнул, моргнул, и на секунду в его глазах, полных вины, мелькнуло что-то дикое, почти паническое — отчаянное, детское желание что-то объяснить, выпалить извинения, всё исправить прямо сейчас, волшебным образом. Но слова застряли. Он лишь кивнул, резко, неестественно, и почти выбежал из комнаты, не глядя больше ни на кого, спотыкаясь о порог, будто ослеп. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Остались они вдвоём с отцом. И с грохочущей, звенящей тишиной, которую оставил после себя её крик. Тишиной, в которой теперь жил стыд. Стыд за свою слабость, за свою истерику, за то, что она прогнала их — тех, кто, кажется, всё ещё хотел остаться. Кассандра сжала веки, пытаясь удержать внезапную, жгучую, предательскую влагу, навернувшуюся под ними. Она не плакала. Она не могла плакать. Плакала бы та девушка, что осталась в прошлом, в воспоминаниях Рапунцель. У неё, у нынешней, не было на это сил. Была только сухая, сжимающая горло спазма. Отец снова подошёл к кровати. Он долго молчал. Стоял и смотрел на неё, а она чувствовала этот взгляд на своей коже, будто физическое прикосновение. — Камень не просто забрали, — наконец произнёс он тихо, так тихо, что это было страшнее любого крика, любого обвинения. — Его пришлось... выжигать. По частям. — Он сделал паузу, давая этим словам просочиться в её сознание. — Он сросся с тобой, Кэс. Пустил корни в нервы, в кровь, в душу. Он снова замолчал, и в его голосе, всегда таком ровном, прозвучала неподдельная, первобытная дрожь. Дрожь человека, столкнувшегося с чем-то противоестественным, чудовищным. — Вэриан сказал... если бы опоздали ещё на день, на несколько часов... он бы вырос снова. Из тебя. Через тебя. Превратил бы тебя в... — он не нашёл слова, лишь сжал кулаки так, что костяшки побелели, — ...в нечто иное. Статую. Монолит. Окончательно. Он говорил, чтобы она поняла. Поняла необходимость ремней, недели в беспамятстве, его бессонных бдений у кровати. Объяснял, оправдывал. Но она услышала другое. Вэриан сказал. Вэриан делал. Вэриан жёг. И этот осколок в его взгляде, там, в углу. Эта вина, глубже любого океана. Он не просто наблюдал. Он был палачом. И хирургом. Выжигал её изнутри. Её слабость, всё это время бывшая просто физической пустотой, внезапно обрела новый, острый, горький, металлический вкус. Это была не просто слабость пленника, воина, потерпевшего поражение. Это была слабость пациента. Объекта. Результата чьего-то ужасного, чудовищно точного, бездушного эксперимента. Её тело стало полем битвы, на котором сошлись её собственная тьма и его алхимический огонь. И она проиграла. Обоим. И теперь она была привязана к кровати посреди своей старой, смешной комнаты, а мир за дверью — мир Рапунцель с её слезами, Юджина с его оценкой, её отца с его молчаливой болью и алхимика, который в неё выстрелил, а потом выжигал, — этот мир жил своей жизнью. Готовил что-то. Решал что-то. Двигался дальше. Без неё. Она открыла глаза и уставилась в потолок, уже не видя балок, трещин, пылинок в луче света. Она видела только бесконечную, удушливую, монотонную перспективу дней, которые потянутся вот так: в тишине, в беспомощности, в компании собственной пустоты и немого, неотвязного вопроса, застывшего в синих, полных вины глазах в углу комнаты. Вопроса, на который у неё не было ответа. Драма, как сказал кто-то, только начиналась. И она была прикована к самому её эпицентру. Не участником. Не актёром. Декорацией.