give us a little love

САН

I

Он знает, это важный момент. Важнее некуда. Стоит проникнуться, но его волнует только тепло руки Уена в его ладони. Вес головы Есаны на его коленях. Сан любит их по отдельности, но когда они рядом оба, то Сан чувствует что-то, наверное, похожее на счастье. Не то чтобы он знал, какое оно на вкус. Он умер раньше, чем успел узнать. Луна светит так ярко, что ферма кажется по-настоящему красивой. Сан часто сидел на крыльце, когда только очутился здесь — много лет назад. Пытался найти хоть что-то, способное прикрыть пустоту в его грудной клетке, напомнить, зачем он дышит. Есан вернулся с задания в один из жарких тихих летних дней — пришел пешком, с ног до головы багровый. Солнечные лучи выцепляли его худую фигуру на фоне бесцветных полей, и Сану показалось даже, что он и сам светится. Есан подошел ближе, растерянно его разглядывая, а у Сана вдруг кольнуло что-то в животе и зашевелилось. Он решил, что это любовь, когда Есан смущенно протянул ему руку и представился. Его голод столкнулся с апатией Сана, и на свет появилась тихая, печальная дружба. Есан был рад больше не быть одиноким. Сан был рад тому, как начинало рядом с ним болезненно биться сердце. Хонджун был рад, что его первые творения так славно поладили. Но новизны ощущений не хватило надолго. Хонджун часто пытался взбодрить его, вывести из очередной кататонии. Он сам запечатал в нем грех уныния, но не мог вынести того, как сильно Сана под тяжестью несчастья ломало. Когда становилось совсем худо, Сан прятался от них обоих, чтобы им дышалось спокойнее, но его вечно находили, вечно приводили в себя. Сонхва на ферме провел недолго — Хонджун спешно слепил из него своего идеального принца и отпустил в мир, наблюдая издалека. А потом появился Уен, покрытый порезами, вечно рыдающий, и Сан осознал, что есть вещи пострашнее его бесконечной печали. Например, отчаяние, вшитое так глубоко, что от него некуда деться. Он слышал из своей комнаты бесконечные тихие разговоры Хонджуна и Уена на кухне. Желал помочь, но боялся этого поломанного человека своей грязью касаться. Даже потом он никогда не спрашивал, откуда Уен пришел, где Хонджун нашел его. Достаточно было гримасы боли, возникавшей на его угловатом асимметричном лице каждый раз, когда речь заходила о прошлом. Хонджун признался ему, что хотел Уена отпустить, но не успел. Нашел его с перерезанными запястьями, так и не сумевшего справиться с болью. Дал ему единственное, что мог — жажду жизни, во всех ее уродливых проявлениях. Научил его наслаждаться тем, что довело его до грани, чтобы обезопасить, доломал в правильных местах, дал шанс двигаться дальше. Уен не знал Сана до смерти, но Сан знал его очень хорошо, никогда не боялся его сердца, только того, что разобьет его окончательно. Может, это и случилось, но теперь уже об этом нет смысла думать. Уен его любит, Сан любит Уена, а Есан дополняет их так, что дает возможность их странному союзу работать. И это важный момент — их ждет трое новеньких сразу, но Сану, честно говоря, никто больше не нужен. Под холодным лунным светом у него уже есть все, чтобы чувствовать себя целым, пусть долго это и не продлится.

II

Сонхва возвращается один, но весь сияет, и странно видеть его холодное обычно лицо сверкающим от счастья. Сонхва гордится собой — это данность, но еще он гордится Хонджуном, их общим делом, и по одному его виду Сан понимает, что все у них получилось. Третий, молодой и нервный, так и стоит у крыльца, смотрит на Сонхва со страхом и немым вопросом, но Сонхва даже взгляда на него не бросает, проходя внутрь дома. — Как думаешь, что теперь? — шепчет Уен ему на ухо, поднимая голову с его плеча. Сан знает, что теперь, но никогда ему этого не расскажет. — Минги очень славный, — бормочет Есан, позволяя Сану гладить свои волосы. Они спутались от долгой дороги, дождя и жаркого солнца, и Сан тратит много времени, чтобы привести их в порядок. Это успокаивает. — Он впишется. — Ты так каждый раз думаешь, Есан-и, — со смешком отвечает Уен. — Но мне интересно, что будет, если поставить меня с ним рядом. Есан вспыхивает румянцем, вскидывая голову, но ничего не говорит, и Сан улыбается его реакции, отвыкший видеть Есана таким живым и таким взволнованным. Есан живет очень долго, почти так же долго, как Хонджун, и взбудоражить его может только что-то и правда особенное. Сан думает, что был бы рад, если бы все и правда получилось так, как Есан себе воображает. Есан сумел остаться хорошим человеком, нося в себе самый тяжелый из всех грехов, и он заслуживает чего-то в своей жизни приятного. — Помогите на стол накрыть, бездельники, — сердито просит Сонхва, высовываясь из дома, как будто они должны были прочитать его мысли. — У нас гости, вообще-то. Праздник. Почему я один все делаю? Уен фыркает, с неохотой отлепляясь от Сана, встает на ноги, потягиваясь с кошачьей грацией. Есан выпутывается из-под его руки с тихим недовольным хмыканьем, но тоже встает, заходя внутрь. Сан поднимается последним, замирая на пороге и с сомнением оглянувшись на застывшего у крыльца третьего. Тот избегает смотреть на него, но бежать не пытается, и Сан думает, что если Сонхва ничего с этим не сделал, то и ему задумываться об этом не стоит. На кухне выключен свет, горят свечи в расписных цветастых банках. Под столом все еще следы крови, но на это, честно говоря, никто не обращает внимания. Есан обнимает Сонхва со спины, виснет на нем, что-то бормоча ему на ухо, и Сонхва выворачивается, щипая его за щеку. — Не порти нам вечер, Есан-и, — щурит глаза Сонхва, отпуская его. Есан скрещивает на груди руки, но молчит, просто спиной прижимаясь к стене и наблюдая за их приготовлениями. Сан помогает как может, хоть руки его почти не шевелятся. Раскладывает вилки, ножи, аккуратно поправляя их, чтобы они лежали в идеальной параллели к глиняным тарелкам. Уен порхает бабочкой, смеясь и приставая ко всем, до кого дотягивается, но Сан чувствует, что это притворное. Внутри Уен — как натянутая струна, наверное, из-за предупреждения Сана ждет самого худшего. Сонхва садится на свое место, и остальные занимают свои тоже. Стол накрыт, но на нем нет ни единого блюда, ведь, по правде, ни одному из них не нужно питаться, а вкус пищи кажется пресным, недостаточным, если в комнате есть Есан. Они ждут долго, но дверь отворяется. Хонджун пропускает вперед двух новичков, бледных, грязных, окровавленных. Чонхо маячит за его спиной, и Хонджун с кислым лицом предлагает ему зайти внутрь, прекрасно зная, как бьет его пренебрежение по напряженным человеческим нервам. Сонхва вскидывает руки над столом и медленно хлопает, равнодушно улыбаясь. Никто к нему не присоединяется.

III

— Меня зовут Сан, — представляется он, когда один из новичков садится с ним рядом. Обычно Хонджун рисовал печати там, где их никто не увидит, но у этого край торчит над воротом рубашки, сочится кровью. Заживет только через месяц, но болеть никогда не перестанет. — Юнхо, — коротко напоминает тот, руку, впрочем, пожать не предлагает. Это справедливо. Сан ведь тоже во всем этом участвовал. Юнхо, как будто бы, от всего этого не в восторге, наверное, потому что чуть не убил своего лучшего друга, который сейчас выглядит не менее растерянным и ошарашенным, как бы ни ластился к нему Есан, с трудом сдерживающий свои восторги. — Станет легче, — зачем-то говорит Сан, даже не до конца понимая, что именно он имеет в виду. Может, боль, а может то, что после смерти все, кроме того, что в них запечатали, притупляется до тусклых, едва осязаемых вспышек. Может, то, что самое дорогое для него будут трогать и любить другие, и это просто придется принять, ведь так для твоего самого дорогого будет лучше. — Не думаю, что ты сам в это веришь, — отвечает Юнхо, и когда встречается с Саном ледяным взглядом, тот вдруг ощущает то, о чем совсем успел забыть за последние годы. Злость ярким, оглушающим комком расцветает под ребрами, выбивая его из равновесия. Уен хватает его за запястье, заставляя посмотреть на себя, и Сан оборачивается на него, и как будто бы видит впервые. Как он мог думать о том, что Уен в своем грехе счастлив? Его лицо испещрено синяками и ссадинами, его тело используют, хочет он этого или не хочет, бросают из стороны в сторону, ему ведь все равно понравится. Уен такой худой, разве был он таким худым, когда уезжал с фермы в лощеной машине Сонхва? Какое право имеет Сонхва быть таким довольным? — Сан-и, сделай вдох, ладно? — просит Уен тихо, сжимая его руку до боли. Сан судорожно втягивает воздух, сосредотачиваясь на его глазах напротив. — Все хорошо. Надо просто дышать. Хочешь, поменяемся местами? Я к этому привык. Сан захлебывается от нового приступа ярости, когда думает о значении этих слов, когда смотрит на Юнхо, когда представляет, какие вещи он делал с Уеном. — Ты вообще знаешь, сколько он вытерпел? Ты вообще знаешь, сколько он в себе носит боли? — шипит Сан, хватаясь за гладкую рукоять ножа, с трудом не втыкая его в эту бледную, покрытую засохшей кровью шею. Юнхо наклоняется к нему ближе, ладонью очерчивая путь по дереву, пока не запирает его всем своим телом. Его глаза горят, когда он отвечает тихо, так, чтобы никто кроме Сана не услышал: — Нет, не знаю, но совсем недавно вы довели Минги, который по случайно раздавленной стрекозе лил слезы, до того, что он жрал куски моей плоти. С этим тебе как живется, святоша? Сан не может вспомнить, как управлять своим дыханием. Его сердце колотится, не то от вины, не то от гнева, и он так отвык ярко чувствовать, что у него начинает кружиться голова, а перед глазами плывет, как всегда бывает перед тем, как он отключается. Он всегда был таким, еще до того, как Хонджун его заприметил. Его семья была пустой — о любви они знали только из мыльных драм, которые смотрели каждую свободную минуту на маленьком пузатом черно-белом телевизоре. Мама Сана мечтала умереть со школьного выпускного, отец — со своего первого позорного увольнения. На похоронах бабушки никто из них не плакал, потому что втайне они ей завидовали. Они держали магазинчик на трассе, и когда Сан закончил школу, то перебрался туда, потому что не знал, что еще ему делать со своей жизнью. Он притворялся нормальным, улыбался людям, но каждая секунда этого притворства давалась ему непосильными стараниями. Лучшей частью дня был момент, когда он переворачивал табличку на двери и шел в свою каморку, где долго лежал, уставившись в стену, и думал о том, что ничего, откровенно говоря, не имеет смысла. Хонджун часто останавливался в магазинчике по пути на ферму. Разговаривал с ним, сначала о ерунде, потом — стал задавать странные вопросы. Сан отвечал на них честно, просто чтобы посмотреть, изменит ли это что-то, но все равно ничего не чувствовал. Одним летом его отец вышел на крыльцо, потянулся, а потом упал замертво. Через месяц его мама попала в аварию, повредила руки и грудную клетку, ничего смертельного — и это так ее расстроило, что она вышла из окна своей больничной палаты. Сан неделю просуществовал по инерции, а потом сел в машину, выехал на трассу, остановился у обочины в очень жаркий летний день, заглушил ее и заснул. Пришел в себя он уже на ферме, и даже не сразу понял, что и правда умер, а когда понял, то даже не сумел расстроиться. Сигил уныния Хонджун нарисовал на его предплечье, единственное, до чего он сумел дотянуться, когда разбил стекло его машины. Это была главная тайна Хонджуна, о которой никто не должен был знать — он не был плохим человеком. Для остальных жизнь делилась на до и после, но Сан так особо и не понял разницы. Он приходит в себя от того, что на его коже холодными каплями проступает пот, и сидит он совсем не на своем месте. — Тронешь его еще хоть раз, и я оторву тебе язык и скормлю свиньям, — будничным тоном сообщает Уен, развернувшись к Юнхо. Тот даже не удивляется такой перемене в характере Уена, и поэтому Сан вдруг думает, что, может, они все же сумеют поладить. Если Уен хоть немного мог быть собой за пределами фермы, то Сан за это благодарен. Все переговариваются между собой, и если не вслушиваться, то это похоже на обычный семейный ужин при свечах. Сан позволяет себе сосредоточиться на языках пламени, танцующих перед его глазами, на ощущении уюта, на сонме разных эмоций, сквозящих по его телу. Это и правда лучше, чем раньше — как будто они понемногу, но становятся целыми. Чонхо стоит у стены, один, наблюдая за ними, и лицо его бледнеет с каждой минутой все больше.