Особенный подарок

      Это была ловушка. И он, как последний идиот, сам привёл себя на бойню.       Разум, отказываясь верить, разбивал реальность на осколки, которые не складывались в целостную картину. Сердце, сорвавшись с места, бешено заколотилось где-то у основания горла, грозя разорвать его изнутри. Шарль попытался закричать. Позвать на помощь. Из горла вырвался лишь сдавленный, бессильный хрип.       — Тс-с-с, — Макс приставил указательный палец к губам, игриво подмигнув. — Не шуми. Мы наконец-то одни. Никто не придёт. Ни твой верный Пьер, ни вспыльчивый Карлос. Только ты и я.       Макс был лицедеем. И Макс всегда был рядом. Монстры всегда находятся где-то рядом.       Ферстапенн скользнул взглядом по куртке своего гостя. Улыбка стала чуть шире.       — Ты не собираешься это снимать? Ужасно невежливо ходить в куртке по дому. Мы же не дикари, Шарли. Чувствуй себя как дома.       Шарль не пошевелился.       — Что?       — Сними куртку, — повторил Макс чуть громче, но мягко, словно объяснял что-то ребёнку. — Это неприлично. Стоишь, как бомж с вокзала. А я ведь для тебя старался. Пригласил в свой дом. Свет включил. Так что снимай. Или мне помочь?       Лезвие ножа плавно качнулось вверх, поймав свет люстры и отбросив на стену блик.       Здравый смысл кричал, что не стоит становиться ещё более уязвимым, что нужно сохранять хоть какой-то уровень защиты. Но интуиция предостерегала его от отказа. Не зли психопата.       Шарль сглотнул. Он почувствовал, как между лопатками скатилась капля пота. Дрожащие пальцы нащупали застёжку и потянули вниз. Звук был до абсурда громким в этой удушающей тишине. Шарль стянул с плеч куртку и теперь держал её в руках, скомкав перед грудью. Это была не просто одежда, а последний рубеж, хлипкая стена между ним и тем, что стояло напротив.       Макс видел это и всё прекрасно понимал. Его взгляд скользнул по напряженным рукам, прижимавшим этот жалкий кусок ткани к телу, словно он мог остановить сталь. И это его слегка позабавило. Какая трогательная, бесполезная попытка выстроить стену там, где стены уже давно снесены.       — Зачем? — выдохнул Шарль, и его голос задрожал. Спиной он вжался в шкаф, пытаясь слиться с деревом, стать меньше. Исчезнуть. — Ради Бога! Зачем ты это делаешь? Что… Что я тебе сделал?!       — Зачем? — мягко, почти убаюкивающе повторил Макс, с нежностью безумца разглядывая бледное, искажённое страхом лицо монегаска. — Потому что охота, мой дорогой Шарли, это только половина удовольствия. Вторая половина — наслаждение трофеем. А ты… ты мой самый ценный трофей. Ты заставил моё сердце биться чаще. Ты показал мне настоящий, дикий, живой страх. Это… искусство. Это достойно вечности, а не просто конца.       Он сделал один короткий шаг вперед. Нож был направлен на Шарля. Не для атаки. Для демонстрации. Для напоминания. Макс не спешил. Он наслаждался каждой секундой, растягивал этот момент, смаковал его, вдыхал аромат страха, смешивающийся с запахом хвои.       — На Хэллоуин мы только начали нашу игру. Прервались на самом интересном месте. А теперь… — его голос стал шёпотом, интимным и пугающим, — теперь у нас вся ночь впереди. Рождество — время чудес, не так ли, Шарли? Давай же создадим наше собственное, особенное чудо. Только для нас двоих.       К горлу подкатил ком истерики. Из груди Шарля вырвался сдавленный безумный смешок, больше похожий на предсмертный хрип.       — Хах… Чудо? — он покачал головой, глаза застилали слёзы отчаяния. — И твоим чудом станет моё убийство?       Макс рассмеялся. Звук был тёплым и искренним, что делало его ещё более пугающим.       — Убийство? Шарли, Шарли…— покачал головой Макс с лёгкой усмешкой, как будто Шарль предложил что-то примитивное, детское. — Какой ты прямолинейный. Смерть – это так… банально. Так окончательно. Это конец истории. Точка. А я… я не хочу ставить точку. Я хочу перевернуть страницу. Начать новую, самую увлекательную главу нашей с тобой истории.       Шарль ничего не понимал. Его мозг отказывался расшифровывать этот бред. Инстинкт самосохранения кричал ему об опасности, гораздо более страшной, чем быстрая смерть от лезвия. Глаза лихорадочно метались по сторонам в поисках любого тяжёлого предмета. Вазы. Статуэтки. Чего угодно.       — Даже не пытайся, — тихо, почти ласково предупредил Макс. Его голос не повысился, но в нём звучала стальная уверенность. — Ты отсюда никуда не уйдёшь. Я всё продумал. Шарли, я не хочу сегодня на тебя злиться. Не заставляй меня. Я хочу быть… нежным. Таким нежным, что ты и представить себе не можешь.       Но Шарль не слушал. В голове набатом било одно слово: БЕГИ.       Инстинкт победил. Леклер с криком бросил куртку в сторону маньяка и ринулся прочь. Отчаянный, слепой рывок в глубь дома, в огромную гостиную. К панорамному окну. С разбега. Выпрыгнуть. Выжить.       Макс среагировал мгновенно. Он оказался рядом, словно читал сценарий. Его движение было стремительным и точным. Рука обхватила Шарля за талию, сжалась, впилась пальцами в бок так, что тот охнул от боли, и резко притянула его к мускулистой груди.       Блеснул нож. Холодное острие уперлось Леклеру прямо под челюсть, в мягкую уязвимую кожу на горле. Горячее дыхание обожгло ухо.       — Я же просил, Шарли-и, — в голосе прозвучала театральная печаль. — Ты у меня такой непослушный мальчик. Нехорошо. Совсем нехорошо.       — Нет! Отстань от меня! ОТПУСТИ! — голос Шарля сорвался на визг. Он брыкался, вырывался, бился в этой стальной хватке, но она только сжималась, причиняя боль.       — Тш-ш-ш, тише, — Макс прижался губами к его виску в пародии на нежность. — Не сопротивляйся, Шарли. Это бесполезно. Просто прими это. Прими меня.       Макс потянул его за собой. Это не было грубым уводом пленника. Нет. Это выглядело так, словно ухажёр вёл за собой свою строптивую пассию. Это было настойчивое, почти любезное приглашение на танец.       Шарль пытался упираться, его пятки скользили по паркету, но Макс был неумолим. Леклера чуть ли не на руках потащили через гостиную мимо наряженной елки, чьи украшения вдруг показались монегаску насмешкой — яркие шары, словно глаза невидимых свидетелей, наблюдающих за его унижением.       Дверь в спальню была приоткрыта. Макс толкнул её плечом и втащил Шарля внутрь. Резкий толчок. Шарль споткнулся о край кровати и грузно рухнул на спину на мягкий матрас.       Дверь с тихим щелчком закрылась. Ключ повернулся в замке. Макс повернулся. Его движения были полны хищной, сдерживаемой силы. Грация удава перед броском. Он стянул с себя куртку. Вещь упала на пол бесформенным чёрным объектом.       Шарль метнулся к противоположному краю кровати в отчаянной попытке сбежать, увернуться от неизбежного. Но Макс схватил его за лодыжку и рывком притянул обратно, к центру.       — Ай-ай-ай, Шарли, — Макс игриво покачал головой, нависая над ним. Его тень поглотила Шарля целиком. — Я же просил тебя вести себя хорошо. Не заставляй меня искать верёвки. Кстати, они у меня есть. Шёлковые. Очень эротично будут на тебе смотреться…– Взгляд голубых глаз Макса скользнул по телу монегаска, медленно, оценивающе, словно он уже представлял его связанным. — Но я хочу, чтобы ты был со мной по своей воле. Хотя бы отчасти.       — Я никогда не буду с тобой по своей воле! — выкрикнул Шарль, отчаянно пытаясь вырваться. — Ты псих! Сумасшедший! Отпусти меня! Я никому не скажу! Я клянусь, Макс! КЛЯНУСЬ! Я… я всё забуду! Как будто этого и не было!       Макс замер.       Потом медленно, нежно провёл тыльной стороной ладони по щеке Шарля.       — Забудешь? — его голос был низким, обволакивающим шёпотом, полным тёмного сладострастия. — О нет, мой милый Шарли. Забыть — это величайшая неблагодарность. Я дарю тебе такие… неповторимые ощущения. Я вкладываю в тебя столько внимания, всю свою страсть. Я делаю тебя живым, как никогда прежде. И ты хочешь это забыть? — Макс усмехнулся. — Нет. Я не позволю. Я сделаю это настолько ярким, что мы оба будем помнить об этом вечно.       Улыбка Макса была многообещающей. Он навис над футболистом и придавил своим весом. Ферстаппен не просто обездвижил его, он окружил, поглотил своей властью. Одной рукой Макс схватил обе руки Шарля и прижал их над его головой. Другой рукой он начал осмотр.       Это не было лаской. Это была метка территории. Его ладонь грубо скользнула под свитер и футболку. По рёбрам. По животу. Кожа Шарля тут же покрылась мурашками. От отвращения. От холода его прикосновений. Пальцы впивались в плоть. Оставляли синяки. Ощупывали каждый мускул. Ловили каждую дрожь. Фиксировали каждый прерывистый вздох.       — Я так долго этого ждал, — Макс наклонился к его уху. Губы коснулись кожи. Зубы сжали мочку. Больно. Затем влажный язык лизнул место укуса, словно стирая улику. — С того самого дня, как ты ускользнул. Ты стал для меня навязчивой идеей, Шарли. Единственной мыслью. Я изучал каждое твоё движение, каждую улыбку, каждый вздох. Я знаю тебя лучше, чем ты сам. И теперь я наконец получу то, что заслужил.       Чужие губы нашли губы Шарля. Это не был поцелуй. Это была кощунственная пародия. Властная, требовательная и грубая печать. Макс не просил, он захватывал. Шарль стиснул зубы, пытаясь отвернуться, издать хоть какой-то звук в знак протеста. Но свободная рука Макса молниеносно вцепилась ему в подбородок, сжав его с такой силой, что захрустели кости.       Ферстаппен отстранился с лёгкой усмешкой.       — Ну давай же, поцелуй меня, Шарли. Целуй так, будто от этого зависит твоя жизнь. Потому что так оно и есть.       Это был приказ.       Ферстаппен снова прильнул к губам, а его ладонь скользнула вниз и сжала бок Шарля так сильно, что у того перехватило дыхание от боли. Рот Шарля приоткрылся в безмолвном крике. Этого было достаточно. Поцелуй стал глубже, грязнее, жёстче. Язык Макса проник внутрь, заявляя о своих правах. Это было насилие, замаскированное под нежность. Макс исследовал языком каждый уголок с ужасающей, неторопливой тщательностью, пока Шарль давился и почувствовал вкус чужой слюны с привкусом виски.       В порыве Макс прикусили нижнюю губу Шарля. Короткая, резкая боль пронзила монегаска, оставив металлический привкус. Кровь.       Ферстаппен отстранился. Его губы блестели от влаги, а на одной из них виднелась алая дорожка, которую он тут же с наслаждением слизал, словно это были остатки изысканного вина. Шарль, задыхаясь, попытался вымолить пощаду. Но его грубо прервали следующим поцелуем. Ещё более настойчивым. Ещё более безжалостным. Если первый был захватом, то этот был поглощением. Макс полностью контролировал его, диктуя ритм, глубину, саму суть этого акта. Его язык властвовал, исследуя, присваивая. Шарль задыхался, его лёгкие горели, в висках стучало.       — Тш-ш-ш… — Макс оторвался от него и посмотрел на заплаканное, покрасневшее лицо Шарля с притворным сожалением. — Сегодня Рождество, Шарли. Время дарить подарки. Я хочу тебя. Всю ночь. Целиком. Ты — мой рождественский подарок самому себе. И я собираюсь распаковывать тебя очень… очень… медленно.       Поцелуи спускались на щёки, веки, шею. Они были липкими, влажными, похотливыми. Он кусал кожу, оставляя красные отметины, которые тут же начинали гореть. Пока его руки скользили, казалось, везде.       — Нет! — крик вырвался из груди Шарля с новой, животной силой. — Я не позволю! Слышишь, ублюдок?! Я не позволю себя трахнуть!       Леклер забился под маньяком. Извивался. Пытался сбросить давящую тяжесть. Это было бесполезно. Всё равно что рыбка билась о стенки стеклянного аквариума.       Макс рассмеялся. Громко. Искренне. В его глазах вспыхнули искорки неподдельного, леденящего душу веселья.        — «Трахнуть»? Как грубо, Шарли. Я не собираюсь тебя «трахать». Это слово для скота. Для быстрого, грязного удовлетворения.       Ферстаппен провёл рукой по его щеке нежно, словно любовник. Шарль вздрогнул от прикосновения.       — Я собираюсь овладеть тобой. Я собираюсь проникнуть в каждую твою частичку, в каждую твою мысль. Я буду последним, что ты почувствуешь. Последним, что ты увидишь. Я стану твоей вселенной, Шарли. Твоим Богом и твоим дьяволом. И это будет так… сладко.       Макс на мгновение отпустил его руки. Чтобы взяться обеими ладонями за одежду.       Движения были методичными. Сосредоточенными. Грубыми. Затрещали швы. Свитер полетел на пол в угол комнаты. За ним последовала футболка. Обнажилась прекрасная накачанная грудь, напряжённый пресс. Холодный воздух обдал разгоряченную кожу.       Щелчок.       Резкий, громкий звук пряжки ремня раздался в тишине комнаты.       Звяк.       Молния на джинсах и пряжка ремня расстегнулись с унизительным звуком.       Шарль пытался бить его, отталкивать, но удары словно натыкались на стену — Макс лишь с пугающей легкостью уворачивался, продолжая свою методичную работу. Раздевал. Обнажал. Изучал.       Когда с одеждой Шарля было покончено, то Макс принялся за свою. Он сбросил чёрную кофту, ни на секунду не выпуская Шарля из-под себя. Его обнажённый торс был бледным, накаченным и испещрённым шрамами — картой чужого над ним насилия.       Но Шарль не успел как следует подумать над этим. Сейчас совершенно не до этого.       — Не бойся, Шарли, — прошептал Макс, и в его голосе притворная нежность причудливо сочеталась с неприкрытой жестокостью. — Будет больно только в первый раз. А потом…       Горячий влажный язык скользнул по соску Шарля, заставив всё его тело содрогнуться. Затем губы сомкнулись вокруг него влажно и плотно, посасывая, заставляя нервные окончания вспыхивать огнём вопреки воле. Шарль судорожно хватал ртом воздух. Тихий, предательский стон сорвался с его губ раньше, чем он успел его сдержать. Стон отвращения, стыда и, о боже, неожиданного проблеска чего-то ещё.       — А потом твоё тело забудет, как нужно сопротивляться. Тебе понравится. Ты будешь просить ещё и ещё. Ты будешь жаждать этого.       И снова Макс прильнул к нему, уже кожа к коже. Его горячая твёрдая плоть прижалась к трепещущей коже Шарля. Это было невыносимо интимно и оттого в тысячу раз отвратительнее. Его руки блуждали повсюду, сжимая бёдра, впиваясь пальцами в ягодицы, притягивая ещё ближе, стирая последние остатки дистанции.       — Я войду в тебя, Шарли, — шёпот был подобен горячей игле, вонзающейся прямо в мозг. — Я разорву тебя изнутри. Я заполню собой каждую частичку тебя. Ты будешь плакать. Ты будешь умолять. Ты будешь выкрикивать моё имя, и это будет единственное слово, которое будет иметь для тебя значение. Потому что, кроме меня, для тебя больше ничего не будет существовать. Никого. Только моё тело. Моё дыхание. Мой стук сердца. Мой член, который разрывает тебя на части, чтобы собрать заново уже моим.       В эту секунду Шарль окончательно понял. Смерть не была банальной. Смерть была бы милосердием. То, что приготовил ему Макс, было чем-то бесконечно более ужасным. Это было погребение заживо в самом себе, в новом, изуродованном теле и душе, которые навсегда останутся с клеймом этой ночи.       Макс низко, по-звериному зарычал, прижавшись лицом к его груди, к животу. Его поцелуи, укусы и прикосновения языка стали более настойчивыми, более животными. Он впивался губами в кожу, оставляя красные следы. Чужое, твёрдое возбуждение упиралось в бедро Шарля, напоминая о неизбежном.       Шарль рыдал. Тихо. Беззвучно. Его сопротивление ослабевало, превращаясь в беспорядочные судорожные подергивания измученных мышц. Его сила, его спортивная форма — всё оказалось бесполезным против этой расчётливой, хищной силы. Но он чувствовал — нет, он знал — что Максу мало физической победы. Ему нужна была капитуляция души. Полная и безоговорочная.       — Смотри, какой ты уже возбуждённый, Шарли, — игриво хмыкнул Макс, его рука скользнула между их телами и обхватила напряжённый, предательски отреагировавший на прикосновения мучителя член Шарля. Пальцы сомкнулись вокруг него, и Леклер вздрогнул, издав звук, похожий на нечто среднее между стоном и всхлипом.       Макс провёл большим пальцем по возбуждённой головке, собирая выступившую прозрачную каплю предэякулята. Он медленно поднёс палец ко рту, не отрывая взгляда от затуманенных глаз Шарля, с наслаждением слизал каплю. Леклер с ужасом наблюдал за тем, как пошло и непристойно выглядело это действо.       — Ммм… Вкус твоего страха восхитителен, schatje. Сладковато горький. Напряжённый. Мне нравится.       Пошлый, неприличный жест и слова добавили новую волну жара, стыда и неконтролируемого возбуждения в низ живота. Шарль ненавидел себя за это. Ненавидел сильнее, чем своего мучителя.       — Ох, что это? — фальшиво-умильно ахнул Макс, почувствовав новый импульс в своей ладони. Он сжал сильнее так, что перед глазами Шарля полетели звёздочки, а рот открылся в беззвучном стоне.        Макс в предвкушении провёл языком по сухим губам, и его пальцы начали поглаживать кожу вверх-вниз. В глазах Ферстаппена вспыхнул холодный, безжалостный огонь триумфа охотника, который не просто загнал в ловушку свою добычу, но и увидел, как она сама идёт ему в руки.        — Ой-ой-ой… Уже? А говорил «нет», говорил «не позволю»… Тело-то твоё, оказывается, куда сговорчивее язычка. Оно уже хочет меня.       Одной рукой он продолжал свои размеренные развратные движения, доводя Шарля до безумия и нарастающего, неконтролируемого возбуждения. Другой рукой он потянулся к изголовью кровати и вытянул из-под подушки заранее подготовленную смазку. Он же обещал быть нежным, так?       Макс взглянул на смазку, потом на Шарля, и на его губах появилась игривая улыбка.       — Хотя… подожди, — он наклонился, и его горячее дыхание обожгло внутреннюю поверхность бедра Шарля. — Зачем нам это, а? Может быть… языком? Языком будет гораздо интереснее. Более… интимно. Я смогу почувствовать каждый твой мускул, каждую внутреннюю дрожь. А ты почувствуешь, насколько я могу быть нежным, прежде чем войду в тебя по-настоящему.       Идея была настолько чудовищной, настолько непотребной, что Шарль попытался вырваться с новой силой, но Макс лишь прижал его ещё крепче, легко подавив вспышку паники.       — Ш-ш-ш… Спокойно, моё сокровище. Я передумал. Всему своё время. Обещаю, мы к этому ещё вернёмся.       Макс не стал дожидаться ответа. Его руки грубо перевернули Шарля, прижав его лицом к матрасу и поставив на колени. Мир сузился до запаха стирального порошка, смешанного с мужским одеколоном на постельном белье, и прикосновений. Шарль попытался стиснуть зубы, сжать всё внутри себя в комок несгибаемого сопротивления.        Макс тихо и одобрительно хмыкнул, увидев открывшуюся перед ним картину. И всё это было его.       Полностью и исключительно его.       Пальцы, смазанные лубрикантом, скользнули к напряжённому, неподготовленному входу. Шарль замер, ожидая боли, разрыва. Но Макс не спешил. С невозмутимой жестокостью хирурга он начал растягивать его, вводя один палец внутрь, преодолевая сопротивление мышц, затем добавляя ещё один, а потом ещё. Медленно. Неумолимо. Другой рукой он снова обхватил член Шарля, синхронизируя движения: поступательные, уверенные толчки сзади и размеренные, ритмичные движения спереди.       Это был ад. Ад из боли, унижения и… чего-то ещё. Тело Шарля, которое предало своего владельца, начинало реагировать. Волны удовольствия от искусных ласк его члена смешивались с жгучей болью проникновения, создавая невыносимый, извращённый коктейль ощущений. Он ненавидел это. Он боялся этого. Он хотел, чтобы это прекратилось.       И он безумно, до потери пульса, боялся, что это прекратится.       Стоны участились, стали глубже и приобрели незнакомые, влажные нотки. Шарль больше не мог их контролировать. Тело изгибалось само по себе, таз непроизвольно двигался навстречу руке Макса, требуя большего трения, большего давления, большего этого постыдного наслаждения.       — Да-да, вот так, мой хороший, — Макс оскалился, его глаза горели триумфальным блеском величайшего палача. Он ускорил движения обеих рук, став метрономом этого безумия. — Кончи для меня. Покажи мне, какой ты развратный внутри. Кончи от моих прикосновений.       Это была последняя капля. Последняя черта. Спазм, дикий, всепоглощающий, вырвался из самой глубины Шарля. Он закричал — не от страха, а от оргазма, насильственного, постыдного, самого сильного в его жизни. Его тело затряслось в конвульсиях, перед глазами вспыхнул белый свет. Семя горячими волнами выплеснулось на руку Макса, на живот Леклера и на кровать.       Макс оскалился в диком, животном торжестве. Он не останавливался, ускоряя темп, выжимая из Шарля последние судороги, пока тот не забылся в окончательном, полном изнеможении. Ферстаппен поднёс ладонь, залитую белыми каплями, к своему лицу. С наслаждением, растягивая момент, он слизал сперму с кожи, причмокивая и облизывая губы, как после изысканного десерта.       — М-м-м, восхитительно… Но это был лишь первый аперитив. Пора переходить к основному блюду.       Руки Макса исчезли. Шарль задыхался, захлёбывался собственным оргазмом, слезами и позором. Сознание затуманивалось. Его лёгкие горели, а сердце колотилось так, что вот-вот выпрыгнет из груди. Он был опустошён. Разрушен. Он плакал, но даже слёзы казались ему частью этого извращённого представления.       А потом он почувствовал.       Сзади. В то место, где всё ещё болезненно пульсировало от растягивания пальцами, упёрлось что-то другое. Не палец. Не язык. Нечто бóльшее. Твёрдое. Скользкое.       Шарль замер. Дыхание остановилось. Весь мир сузился до одной жуткой точки давления, обещавшей окончательное, тотальное уничтожение.       Макс наклонился к его уху, и шёпот прозвучал как приговор.       — А теперь, Шарли, сделай глубокий вдох.       Шарль не послушался. Он инстинктивно сжался. Тело напряглось в последнем отчаянном порыве самосохранения. Но это не имело значения. Макс был сильнее. Сильнее физически, сильнее морально, сильнее в этой ситуации, которую он создал и контролировал с самого начала.       И тогда...       Толчок.       Мир не просто сузился, он разбился вдребезги, превратившись в одну ослепительную точку раскалённой добела агонии. Это был ожог, разрыв, невыносимая полнота, грозившая разорвать его на части. Из горла Чарльза вырвался грубый, душераздирающий крик, который он не узнал. Это был крик о том, что что-то безвозвратно сломалось.       На долю секунды от шока, вызванного болью, к нему вернулась сила, о которой он и не подозревал. Он забился, заскреб, как дикий зверь, и вцепился руками в простыни, пытаясь за что-нибудь ухватиться, чтобы избежать невыносимого вторжения.       — Нет! Нет, перестань! Довольно! — его голос был хриплым, чужим.       Внутри всё горело. Горело огнём растяжения, разрыва, невыносимого трения. Каждое микроскопическое движение прожигало его нервы дотла.       Но чужая рука железной хваткой сжимала бёдра Шарля, заставляя замереть, когда другая давила на шею, вжимая в матрас.       Сопротивление было подавлено.       А потом Макс замер. Его глаза закрылись, а на лице появилось выражение блаженной, почти святой эйфории. Он издал тихий прерывистый стон — звук предельного, шокирующего наслаждения. Он так и остался, погружённый по самые яйца, не двигаясь, просто наслаждаясь ощущением того, как тело Шарля горит вокруг него и сжимается. Макс готов кончить прямо сейчас от таких ощущений.       — О Боже. Шарли… Так горячо. Так невероятно тесно вокруг меня. Как будто ты создан специально для меня… Мхм…обнимаешь внутри мой член так, будто не хочешь отпускать.       Макс начал двигаться. Медленное, размеренное движение назад, которое было новой агонией растяжения и жжения, за которым последовало движение вперёд — не толчок, а возвращение. Присвоение. Щарль снова вскрикнул, и его крик перерос в рыдание.       — Да, — прошипел Ферстаппен, задавая жёсткий ритм. Каждый толчок был демонстрацией права собственности. — Видишь? Твоё тело знает, чего хочет. Оно так хорошо меня принимает.       Он слегка изменил угол наклона, и Шарль ахнул, когда головка члена Макса коснулась того места глубоко внутри него, от которого по всему телу пробежала молния неправильных, электрических ощущений — искра острого удовольствия в самом сердце боли. Это было настолько предательское ощущение, что у него перехватило дыхание.       Макс тоже это почувствовал. Он усмехнулся, и в его усмешке было что-то мрачное и понимающее. Теперь он стремился к этому, и каждый толчок был продуманным ударом. Боль никуда не делась, это было постоянное, жгучее фоновое ощущение, но теперь она переплеталась с этими шокирующими, яростными толчками нежелательного удовольствия. Крики Шарля превратились в беспорядочную смесь боли и стонов наслаждения.       Леклер ненавидел звуки, которые издавало его тело. Ненавидел влажные ритмичные шлепки, которые казались невыносимо громкими в тишине комнаты. Ненавидел собственный прерывистый стон, вырвавшийся наружу, когда Макс изменил угол и вошёл ещё глубже.       — Да-да, вот так, Шарли, — подбадривал Макс, и его собственное дыхание стало прерывистым. Он всем телом прижался к спине Шарля и скользнул рукой вниз, к полувставшему, предательски отзывчивому члену парня. — Дай мне это услышать. Дай мне услышать, как сильно тебе это нравится.       Шарль отчаянно замотал головой, отрицая происходящее как для себя, так и для Макса. Но он больше не властвовал над своим телом. Оно поддавалось, приспосабливаясь к вторжению, и пламя медленно сменялось ужасающим, нарастающим жаром. Борьба покидала его, уступая место ужасающей уязвимости.       И тогда это снова начало нарастать. Тёплое, предательское давление внизу живота. А рука Макса, твёрдая и умелая, подстраивалась под ритм его собственных толчков, лаская член Шарля. Несмотря на боль, несмотря на опустошённость, нервная система, доведённая до предела, снова была готова взорваться. Тело монегаска снова собиралось его предать.       Макс почувствовал это. Его толчки и движения рукой стали более резкими и целенаправленными. Он знал, куда и как нужно попасть, чтобы добиться своего. Его дыхание сбилось, на лбу выступили капли пота.       — Да… Да, Шарли, вместе… Кончи со мной. Покажи мне всё. Отдай мне всё.       Это была команда. И Шарль, сломленный, покорённый, не смог ей воспротивиться. На него накатил новый оргазм, безмолвный и сокрушительный. Он не кричал. Он просто застыл, его глаза закатились, а тело напряглось в немой судороге.       Этот вид Шарля под ним, ощущение этих диких, сжимающих его изнутри конвульсий, эта абсолютная, безоговорочная капитуляция стали последней каплей для Макса. С низким, рыком, больше похожим на торжествующее урчание, Ферстаппен вошёл до предела и замер, впившись пальцами в бёдра партнёра. Шарль чувствовал, как что-то горячее и жидкое пульсирующим потоком наполняет его, отмечая изнутри, запечатывая, завершая акт абсолютного, тотального обладания.       Они застыли в таком положении, кажется, на целую вечность, сплетённые в немом, отвратительном экстазе. Макс тяжело дышал, его грудь прижималась к спине Шарля. Он не двигался, наслаждаясь последними пульсациями, теплом и теснотой.       Затем Ферстаппен вышел.       Шарль почувствовал жгучую, опустошающую боль, смутное ощущение влажности и полное, тотальное опустошение. Его тело бессильно упало на простыни. Макс тяжело рухнул на кровать рядом с ним, удовлетворённый и расслабленный.       Несколько секунд в комнате стояла тишина, нарушаемая только его тяжёлым, довольным дыханием и прерывистыми, беззвучными всхлипами Шарля. Затем сильная рука обвилась вокруг его талии и притянула к себе, прижав спиной к горячей груди. Словно они были влюблёнными, а не палачом и его жертвой. Кожа к коже, пот к поту. Шарль не сопротивлялся. У него уже не было сил на это.       Макс наклонился к его затылку, губы коснулись мокрой кожи.       — Восхитительно, — хрипло прошептал он, и в его голосе звучала неподдельная, пугающая искренность. — Это было просто восхитительно.       Они лежали в тишине. Шарль прислушивался к мощному и ровному биению сердца Макса и к своему собственному, которое всё ещё бешено колотилось, как птица, попавшая в капкан. Он почти начал думать, что это конец. Что худшее позади. Что теперь его просто убьют, и это будет милосердно.       И тогда, словно выстрел из дробовика с двух метров в голову, над его ухом раздался игривый, весёлый голос Макса, полный самой что ни на есть живой, садистской радости:       — Ну что, Шарли, отдохнул? Нас ждёт второй раунд. А за ним и третий не далеко.       Шарль протестующе, исступлённо замотал головой, издавая жалкие, гортанные звуки в знак отрицания.       Нет. Только не это. Больше нет. Он не может.       Но руки Макса уже снова заскользили по его телу, лаская бёдра, живот, грудь.       — Ш-ш-ш, schat. Я же тебе говорил. Эта рождественская ночь будет очень, очень долгой.       Макс развернул Шарля к себе, и прежде чем тот успел что-то понять или предпринять, его втянули в глубокий, властный поцелуй.       И Шарль понял, что ад — это не место. Это бесконечно длящееся мгновение. И оно только началось.

.

.

.

.

.

      Сознание возвращалось медленно, неохотно, как густой липкий сироп.       Первым пришло ощущение тела. Точнее, его полное отсутствие. Шарль не чувствовал свое тело. Оно было чужим, непосильным, разбитым на тысячи осколков боли. Каждый мускул, каждый сустав тихо ныл. Он попытался пошевелить рукой, но сигнал от мозга не дошёл до цели, затерявшись в лабиринте усталости.       Шарль лежал на боку, уткнувшись лицом в подушку, которая пахла чужими ароматом — мылом, пóтом и чем-то ещё, терпким и мужским. Максом.       Леклер открыл глаза. Чужая спальня. Чужие тёмно-серые стены. Чужая люстра. Бархатные шторы были плотно задёрнуты, пропуская лишь тонкую полоску зимнего утра.       Воспоминания нахлынули разом, сокрушительной, удушающей волной. Ночь. Боль. Унижение. Его собственные стоны. Его податливость. Его предательские ответные поцелуи в конце, когда сила воли окончательно растворилась в безумии. Шарль зажмурился, пытаясь снова уйти в небытие, но было поздно.       Дверь в спальню скрипнула. Монегаск дёрнулся и скосил взгляд в том направлении.       — А, моё солнышко проснулось! — голос Макса звучал так, словно ничего не произошло. Свежо, бодро, по-праздничному жизнерадостно. — Доброе утро, Шарли. Как спалось?       Шарль не ответил. Он бы не смог, даже если бы захотел. Горло сдавило тисками. За ночь он сорвал голос.       Макс подошёл к кровати. Он был уже одет — тёмные брюки, серый лонгслив. От него исходила энергия и какая-то невыносимая обыденность, словно Шарлю приснился очередной кошмар. Но нет, это была грязная реальность.       Макс сел на край кровати, и матрас прогнулся. Шарль невольно вздрогнул от этого действия. Ферстаппен заметил это и мягко усмехнулся, проводя рукой по спутанным волосам монегаска. Жест был на удивление нежным, заботливым.       — Не бойся, я тебя не трону. Пока что… Хотя ты и выглядишь потрясающе, весь в моих следах. Очень мило. Но тебе нужно восстановиться после нашей бурной ночки, schatje.       Чужие пальцы провели по синякам, расцветающим на шее, а затем спустились к обнажённому плечу, где на коже отчётливо виднелся след от укуса. Шарль съёжился от прикосновений.       — Тебе звонили твои друзья, — беззаботно продолжил Макс. — Беспокоились, куда ты пропал после вчерашней вечеринки. Я их успокоил. Сказал, что ты перебрал и уснул у меня. Что я накрыл тебя пледом и оставил до утра. Они такие: «О, Макс, ты просто спаситель!». Хах. Они так о тебе заботятся. Это трогательно.       Затем выражение его лица изменилось. Веселье куда-то улетучилось, сменившись задумчивой, пронзительной серьёзностью. Его голубые глаза, такие ясные и холодные, устремились на Шарля, буквально пронзая его насквозь.       — Знаешь, Шарли, я ведь мог покончить с этим еще на Хэллоуин. В той квартире, куда ты забился, как зверёк в нору. Помнишь? Твои друзья… они так суетились вокруг тебя. Вы были похожи на испуганных овечек. Я мог бы перерезать вас всех. Сначала их. Одного за другим. Прямо у тебя на глазах. Показал бы тебе, как пульсирует сердце на ладони, прежде чем оно остановится. А тебя оставил бы напоследок. Финальный десерт. Вишенка на моём торте.       Он говорил об этом так же спокойно, как о погоде. Шарль почувствовал, как по спине побежали мурашки. К горлу подкатила тошнота. Его сейчас собираются убить? Ждали пробуждения, чтобы Шарль собственными глазами увидел свой конец?       — Но я не стал. Подумал, что это будет слишком скучно. Слишком… банально. Однообразно. А их суета, их паника только добавили остроты в игру. Сделали охоту на тебя интереснее. Ты был как олень в свете фар. Дрожащий. Прекрасный. Я видел, как ты смотришь на меня, и знаю, что в какой-то момент ты понял: тебе не спрятаться от меня.       Он сказал это так просто, как нечто само собой разумеющееся. Констатация факта. Он хотел убить их. Всех. И он остановился не из-за моральных принципов или страха перед последствиями, а потому, что, по его чудовищным расчётам, это было скучно.       Макс придвинулся ближе. Его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от лица Шарля. Дыхание тёплое, ровное коснулось кожи. Голубые глаза теперь казались не глазами, а бездной.       Бездной, что смотрела насквозь, в самые глубины души.       — Кажется, я всю жизнь ждал только тебя, Шарли, — голос стал тихим, почти ласковым, но от этого не менее опасным. — Только тебя.       Рука Макса медленно поднялась. Кончики пальцев с благоговейной нежностью очертили линию подбородка Шарля. Они коснулись его скулы, изгиба брови, словно изучая бесценный артефакт. Прикосновение было удивительно аккуратным, почти неощутимым. Шарль замер, парализованный этим контрастом — ласковыми пальцами и взглядом убийцы.       Неожиданно Макс склонил голову и положил её на здоровое плечо Леклера, словно уставший ребёнок, ищущий утешения. Послышался тихий и довольный вздох.       — С тобой мне хорошо, Шарли. Никогда прежде я не испытывал ничего подобного.       На долгое мгновение воцарилась тишина. Всеобщее ложное спокойствие.       А затем…       — Ты хочешь, чтобы они остались в живых, Шарли? Твои друзья. Твоя семья в Монако. Ты хочешь, чтобы они проснулись завтра? Послезавтра? Хоть когда-нибудь?       Голос Макса звучал приглушённо, и его слова проникали проникали сквозь плоть и кости прямо в душу. Вопрос висел в воздухе, словно лезвие гильотины, занесённое над шеями всех, кого он любил.       Шарль попытался заговорить, произнести слово «да», но издал лишь сухой жалкий писк. Ему удалось лишь отчаянно кивнуть.       — Хорошо, — прошептал Макс ему на ухо, мимолетно касаясь губами кожи. — Я так и думал.       Пауза. Мучительная. Затяжная. Он что-то обдумывал, взвешивал и принимал окончательное решение.       — Я не убью их. Их сердца продолжат биться. По утрам будет звучать их смех. Они будут пить кофе в Монако, не подозревая, что однажды один телефонный звонок может превратить их жизнь в кровавый кошмар. И не догадываясь, что их кишки могли бы украсить рождественскую ёлку, как гирлянды.       Шарль задрожал. Его тело сжалось, словно пытаясь уменьшиться, исчезнуть. Но Макс держал его, обнимая не как любовник, а как удав, медленно сжимающий кольца.       — Тогда вот что произойдёт. Ты станешь моим парнем. По-настоящему. Ты расскажешь всем, как в пьяном угаре признался мне в своих чувствах. Как ты давно любил меня, но боялся признаться. Я ответил взаимностью. Ты переедешь сюда. Ко мне. Ты будешь моим во всех смыслах этого слова. Ты перестанешь убегать. Ты перестанешь со мной бороться. Мы заживём как семья. Мы будем идеальной парой. Ведь кто, как не я, знает каждую твою черту, каждую тёмную мыслишку? Кто, как не я, принял тебя всего, даже с твоими страхами?       Макс произнёс всё это со спокойной уверенностью человека, обсуждающего проверенный бизнес-план. Здесь не было места для переговоров. Это было констатация факта.       Ферстаппен продолжал лежать головой на плече Шарля и рисовать картины их будущего. Этого извращённого семейного счастья. А Шарль чувствовал, как земля уходит у него из-под ног окончательно. Он видел себя в этом кошмаре: заложник в золотой клетке, игрушка для маньяка, плата за спокойствие тех, кого он любит. Сознание начало отключаться, защищаясь от невыносимости происходящего. В голове гудело, в ушах звенело.       И тогда с губ Шарля сорвались два хриплых слова — беззвучный выдох души, которая уже была на полпути к гибели.       — Ты чудовище…       Макс замер как вкопанный. Плавная смена кадров в его воображаемой нарезке прекратилась. Рука, которая в моменте оказалась в волосах Шарля, перестала перебирать короткие пряди. На мгновение воцарилась ужасающая тишина.       — Знаешь, Шарли, — начал Макс на удивление спокойно, почти задумчиво. — Именно это когда-то сказал мой отец. По сути, это были его последние слова. Ирония, правда? Ведь именно он сделал из меня того, кто я есть. Он был большим поклонником дисциплины. Бил не для наказания, а для… очищения, как он говорил. Чтобы выжечь из меня всю слабость. Всю жалость. Он хотел создать идеального солдата, а создал нечто, что даже ему стало не под силу контролировать… И когда он увидел, во что превратился его проект, последнее, что он успел прохрипеть, ползая по полу и пытаясь собрать себя по кусочкам, было: «Чудовище…».       Макс рассказывал об этом без эмоций, без злобы, без сожаления. Просто как о факте биографии.       — Так что да, я знаю, кто я. Я никогда не лгал себе на этот счёт. — Макс поднял голову, и его пронзительный и пугающе ясный взгляд устремился на Шарля. — Но знаешь, что самое интересное? Даже чудовище может полюбить. Даже оно может найти свою единственную жертву. Ту, ради которой он будет соблюдать видимость порядка. Ради которой он будет носить маску человека. Ради которой он будет любить. По-своему, конечно.       Он улыбнулся. Только губами. Глаза остались пустыми. Холодными. Как дно океана. И снова склонил голову на плечо. Туда, где было тепло. Уткнулся носом туда, где бился пульс. Где была жизнь.       В этот момент Леклер окончательно всё понял. Понял свою судьбу. Понял, что сбежать невозможно. Понял, что грань между жизнью и смертью, между любовью и одержимостью, между кошмаром и реальностью стёрта навсегда. Макс не просто пощадил его. Он подчинил его себе. Он впустил его в свой ад и теперь предлагал обустроить здесь общий быт.       И самое ужасное, самое неизбежное заключалось в той простой, отвратительной истине, которая прозвучала в словах Макса.       Даже чудовище может полюбить.        И его любовь — это самая страшная тюрьма, из которой нет выхода. ... — Мистер Леклер, если Вы не можете избавиться от монстра, который преследует Вас в кошмарах, попробуй его приручить. Монстров, какими бы они ни были, всегда можно приручить. Нужно только понять, чего они хотят на самом деле. Даже у самого страшного зверя есть свои слабости, свои потребности. Найдите их. Станьте не жертвой, а… дрессировщиком. Это вопрос выживания.       И тогда сквозь гул в ушах, сквозь желание просто исчезнуть прорвался тихий, почти забытый голос. Голос психотерапевта. Раньше речь шла только о ночных кошмарах, теперь же кошмар стал осязаемым. Но принцип, казалось, остался прежним: не ломать стальные прутья изнутри, а попытаться втереться в доверие к тюремщику.       На Шарля снизошло странное, неестественное спокойствие. Паника, ужас, невыносимое отвращение — всё это было по-прежнему с ним, но теперь казалось далёким, как экспонаты в музее его прежнего «я».       Голова Макса по-прежнему лежала у него на плече. Медленно, словно управляя чужим телом, он поднял руку. Мышцы предательски ныли, сопротивляясь. Пальцы дрожали — не от холода, а от осознания того, что они собираются сделать. Леклер взмахнул рукой, и на долю секунды тело Макса напряглось, как у хищника, почувствовавшего внезапное, неожиданное движение.       Рука Шарля не ударила. Она не толкнула. Она опустилась на голову Макса.       Его пальцы, едва заметно дрожа, погрузились в густые, на удивление мягкие волосы Макса. Ферстаппен застыл, словно статуя. Шарль продолжил, сначала неловко, а затем более плавно и обдуманно. Он гладил льва. Он успокаивал ураган. Это было самое безумное, что он когда-либо делал.       Макс тихо, восторженно выдохнул. Этот выдох стал командой: не останавливайся.       И Шарль не остановился. Его движения стали плавнее. Увереннее. Почти естественными. Как будто его рука наконец вспомнила, как это делается — утешать.       — Шарли… — прошептал Макс, и имя прозвучало странно, почти благоговейно, как будто он впервые произнёс священную молитву. — Ты меня гладишь. Ты на самом деле меня гладишь. Ты прикасаешься ко мне. Сам. По своей воле.       Макс не поднял головы. Только придвинулся ближе медленным, застенчивым движением, как котёнок, ищущий тепла. Его губы коснулись шеи Шарля. Не поцелуй. Не укус. Просто прикосновение. Тёплое, обессиленное, как будто он вдруг понял, что может позволить себе быть уязвимым. Только здесь. Только с ним.       Шарль не ответил. Его пальцы снова пришли в движение. Медленнее. Глубже.       — Да… вот так…– шептал Макс. — Прикасайся. Дави. Исследуй. Я позволю. Потому что это ты. Только ты. Никто другой не прикоснётся ко мне. Никто. Я убью любого, кто посмеет.       Макс поднял руку и обнял Шарля за талию. Сжал. Не с той сокрушительной силой, на которую был способен. Умеренно. Сдерживая себя. Как будто говорил: «Видишь? Я могу быть мягким. Я могу быть хорошим. Если ты будешь хорошим для меня».       Пальцы Леклера скользнули по виску. По затылку. Надавили чуть сильнее — и Макс вздрогнул. Не от боли. От удовольствия.       Ферстаппен тихо застонал.       Нет, не застонал.       Замурлыкал.       Как зверь. Как огромный опасный кот, который обнаружил, что его почесали там, где никто не осмеливался прикасаться. И это было хуже всего. Потому что мурлычет не убийца. Мурлычет существо, которому хорошо. К которому нежно прикасаются. Которого, возможно, даже любят.       — Ах… — выдохнул Макс протяжно, с придыханием, и в этот момент его тело окончательно расслабилось. — Да, так… Ты делаешь это как… как проявление любви. Как будто ты хочешь меня успокоить. Это очень приятно, Шарли-и. Продолжай.       Разум бился в клетке, как птица, врезавшаяся в стекло. «Ты не должен этого делать. Ты не должен его трогать. Он этого не заслуживает. Он чудовище. Он уничтожил тебя. Он сломал тебя…»       Шарль лишь продолжал хранить молчание. Его лицо было непроницаемой маской. Но рука не останавливалась. Она продолжала свою методичную, успокаивающую работу.       И он наконец понял. Понял с леденящей душу ясностью.       Если Максу нужна ласка — он получит её в избытке. Если он хочет видеть любовь — Шарль подарит ему убедительную иллюзию любви. Если он хочет играть в эту ужасную игру — Шарль выучит все правила и станет в ней непревзойдённым мастером.       Потому что единственный способ выжить в аду — не бороться с пламенем, а самому стать частью огня. И, возможно, однажды поджарить на нём тюремщика.