Особенный подарок

      Гудок… Гудок… Шорох на том конце провода       — Ало? Привет, дружище.       — Боже, Шарль, наконец-то! Я уже представлял себе худшее. Ты день не звонил и не писал! Мы с Карлосом готовы были идти к Ферстаппену и выяснять, что с тобой. Кстати, о нём! Почему вчера ответил Макс? Ты как? В порядке?       Голос Пьера звучал непринуждённо, но Шарль уловил в нём напряжение. Нападение в Хэллоуин оставило свой след в памяти каждого. Теперь друзья смотрели на мир с опаской.       — Всё в порядке, Пьер, — ответил Шарль, стараясь, чтобы в голосе не слышалось напряжение. — Просто… задержался после вечеринки. Выпил лишнего и уснул здесь. Макс решил не будить меня и сам ответил на звонок.       — Понятно, — Пьер снова помолчал. Его «понятно» означало прямо противоположное. — Слушай, ты вернёшься сегодня? Или?..       — Я останусь здесь… На все каникулы. Здесь… спокойно. Можно отдохнуть.       — У Ферстаппена? — в голосе Пьера прозвучала тревога, которую он тщетно пытался скрыть. Он помолчал. — Слушай, он, конечно, монстр на площадке, сильный парень, и в последнее время вроде мы нормально с ним общаемся. Он весёлый, умный и надежный… Но ты же сам говорил, что он бывает слишком напористым. Ты точно уверен, что всё в порядке? Ты вообще редко к кому-то ходил с ночёвкой. А уж после… Кгх… После того, что было в конце октября…       За большим кухонным окном мягко падал снег, засыпая небольшой задний дворик. Внутри было тихо, тепло и пахло кофе. Идиллическая картина зимнего утра. Преисподняя, искусно замаскированная под человеческий дом.       Шарль стоял на кухне, сжимая в руке телефон. Он смотрел, как снежинки большими красивыми хлопьями падали с неба. Между лопатками жгло, как будто под кожу вонзили раскалённую проволоку. Воздух в помещении изменился, стал холоднее, тяжелее, заряженный молчаливым присутствием. Макс.       Ферстаппен стоял позади, прислонившись плечом к дверному косяку, и слушал. Оценивал каждый слог, каждую паузу. Позволял этому разговору происходить. И был готов вмешаться в любую микросекунду.       Пальцы Шарля сжали телефон сильнее. Он видел в окне смутное отражение. Своё бледное лицо, с тенями под глазами, как у человека, который забыл, что такое сон. А позади огромная неподвижная тень.       Контролируй себя, Шарль! Жизнь и безопасность близких важнее всего.       — Всё хорошо, правда. Макс… Такой м.милый и заботливый. Он не дал мне умереть с похмелья, — Шарль издал лёгкий, почти естественный смешок. — И он сильный, да. С ним… безопасно. Никакие маньяки не страшны. После того случая на Хэллоуин я просто… мне спокойнее с ним. Макс присматривает за мной.       Он сказал это специально. Ключевые слова «безопасно» и «спокойно». Именно это Пьер хотел услышать. И хотел услышать Макс.       — Ну… ладно, — друг сдался, но не до конца. — Тогда заезжай потом, поболтаем. Просто будь осторожен, хорошо? Если что, звони. Что угодно. В любое время. Примчимся тут же. Обещаю, братан.       — Знаю, дружище. Знаю. Спасибо, — тихо обронил Шарль и положил трубку.       Повисла густая, тяжёлая тишина, которую нарушал лишь тикающий часовой механизм где-то в глубине дома. Затем послышались шаги. Горячие, сильные ладони легли на бёдра.       — Хорошо соврал, schatje, — низкий бархатный голос Макса пророкотал прямо у него над ухом. Губы коснулись мочки, и Шарль вздрогнул.       Правило №1. Самая убедительная ложь та, в которую ты сам начинаешь верить хотя бы на мгновение.       — Я не лгал. — Леклер повернулся в объятиях, поднял руку и провёл пальцами по щеке Макса, наблюдая, как суровые черты его лица мгновенно смягчаются, а ледяные голубые глаза теряют фокус, наполняясь странной нежностью. — Со мной всё в порядке. Я там, где хочу быть.       Макс тихо рассмеялся и поднял руки, крепко обнимая Шарля. Он покачивался вместе с ним из стороны в сторону, словно в медленном танце.       — Ну? — тихо прошептал Макс ему в кожу, вдыхая его запах. — Твой сторож спокоен?       — Он не сторож. Пьер — мой друг, — машинально поправил монегаск.       Макс издал недовольный горловой звук, похожий на рычание, и слегка впился зубами в шею Шарля. Не больно. Властно. Предупреждающе. Мои правила. Мои определения.       — Он спокоен, — быстро поправился Шарль.       — Умница, Шарли. — Макс отпустил укушенное место, нежно лизнул воспалённую кожу и отстранился. Его настроение мгновенно изменилось, как по щелчку выключателя. — А теперь завтрак. Наш первый совместный завтрак!       Он подошёл к столешнице, на которой уже были разложены свежие продукты, и взял длинный острый нож. Лезвие холодно блеснуло в утреннем свете.       И он начал напевать. Тихим, насмешливым, мелодичным голосом. — Не пугайся, не пугайся, детка… Заходи в мою большую клетку…       Он шинковал грибы, и нож в его руке был не инструментом, а продолжением тела — молниеносным, точным, смертоносным. Ловкие пальцы управляли им с завораживающей грацией. Макс нарочно подбрасывал его в воздух, заставляя лезвие несколько раз перевернуться, и ловил за рукоять, не глядя, и никогда не промахивался.       — Хочешь мне помочь? Только на одну ночь… Ты притворись моей…       — Омлет тебя устроит? — спросил Ферстаппен, обернувшись. В его глазах светилось весёлое, почти детское озорство, но где-то в глубине, на дне, плескалась бездна. — Или блинчики? Я готовлю отличные блинчики. Тонкие, ажурные. Как кружево.       Он вертел нож между пальцев. Лезвие ловило свет, отдавая блики на стол.       — Я… хочу омлет, — выдавил Шарль, не в силах оторвать взгляд от этого опасного, гипнотического представления.       — Отличный выбор, Шарли.       Макс разбил яйцо одной рукой и ловко отправил скорлупу в мусорное ведро через всю кухню. Чертов баскетболист. Ферстаппен подошёл к плите и поставил сковороду. Кухня наполнилась шипением масла.       — Знаешь, — задумчиво произнёс Макс, помешивая содержимое сковороды. — Я всегда любил готовить. Это требует концентрации, точности, понимания момента. Почти как охота. Всё дело в контроле. Контроль — это всё, Шарли. Над ингредиентами. Над временем. Над температурой. Над эмоциями.       Он обернулся.       — Над телом.       Шарль молчал, впиваясь пальцами в край стула. Мышцы до сих пор горели фантомной болью, а собственнические метки Ферстаппена по всему телу продолжали расцветать ядовитыми цветами, множась с каждым часом. Макс почти не отлипал от него.       — Ладно-ладно, философские темы в сторону. Я тут составил план на день. Во-первых, огромная порция моего фирменного омлета. Потом полный релакс. Я собрал коллекцию самых идиотских рождественских комедий, какие только можно себе представить. «Один дома», «Эльф», «Рождественские каникулы»… Будем смеяться до слёз. Потом… — Он лукаво подмигнул Шарлю. — Может, испечём пряничный домик? Никогда не пробовал. Думаю, с моими навыками мы справимся. А вечером — горячий шоколад, камин… только ты и я.       Макс говорил с такой искренней, детской увлечённостью, что на мгновение можно было забыться в нормальности происходящего.       — Звучит… идеально, — тихо сказал Шарль, заставив себя растянуть губы в подобии улыбки.       А за окном всё падал и падал снег, безжалостно и красиво запечатывая их в этом идеальном ужасном доме.       — Мы так здорово проведём эти каникулы, — тихо прошептал Макс, и его слова прозвучали как самое нежное и самое страшное обещание на свете. — Только мы вдвоём. Никто нам не помешает. Правда же, Шарли?       Правило № 2. Не противоречить его реальности. Его реальность — единственная, что имеет значение в этом аду.       — Правда, Макс. Никто.

*****

      Правило № 3. Изучи территорию хищника. Каждая деталь — это оружие, ключ к пониманию зверя.       После завтрака, который Шарль едва смог проглотить, Макс, сияя, как ребёнок, показывающий свою самую ценную игрушку, взял его за руку и повёл на экскурсию по «их любовному гнездышку».       Дом был двухэтажным, просторным и на удивление уютным. Если не знать, кто его настоящий хозяин. Макс водил Шарля по комнатам, то переплетая их пальцы в крепкой хватке, не позволяющей вырваться, то нежно перебирал большим пальцем его костяшки.       — Это наша с тобой гостиная, — Макс широким жестом указал на просторную комнату с огромным диваном, камином и яркой рождественской ёлкой, увешанной мишурой и шариками. — Здесь мы будем смотреть кино, пить какао и в целом весело проводить время как нам заблагорассудится. О-о! Видишь эти поленья? Специально прикупил их к твоему приходу. Настоящая яблоня. Будет сказочно пахнуть. Обычное отопление в доме есть, но мне нравится слушать треск дерева в камине и смотреть на огонь. Это завораживает.       Затем Ферстаппен указал на дверь в соседнюю комнату. Шарля передёрнуло. Он прекрасно знал, что находится за этим куском дерева. Макс почувствовал, как на мгновение дрогнула рука партнёра.       Довольная ухмылка расползлась на лице хозяина дома.       — Верно, Шарли, ты и сам уже знаешь. Это наша спальня. В ней будет происходить всё самое интересное.       Второй этаж оказался почти пустым — пара запертых комнат и просторный кабинет, заставленный книгами по философии, психологии, криминалистике и классикой.       — Для общего развития, — пояснил Макс, и в его глазах заплясали весёлые чертики.       Спускаясь по лестнице, Шарль заметил в самом конце коридора, в тени, ещё одну дверь. Массивную, старую, с мощным замком. Она явно вела в подвал.       Шарль замедлил шаг.       — А это? — голос звучал нейтрально, просто из вежливого любопытства.       Макс остановился. Вся его игривая непринуждённость испарилась в одно мгновение. Взгляд вперился в Леклера, словно принимая решение, отвечать или проигнорировать. Плавным движением Ферстаппен развернул Шарля к той двери, чтобы тот смотрел прямо на зловещую дверь, прижался к нему сзади и уткнулся подбородоком ему в плечо.       — А вот это, любовь моя, — голос был ласковым, бархатным, но в самой этой бархатистости сквозила ледяная, острая как бритва насмешка. — Дверь в подвал. Наш маленький запретный плод.       Макс говорил тихо, но каждое слово отпечатывалось в сознании Шарля, словно выжигалось раскалённым железом.       — Видишь ли, в любом раю есть одно место, куда ангелам вход воспрещён. Это моё место. Ты можешь ходить где угодно. Можешь трогать всё, что захочешь. Можешь чувствовать себя как дома. Потому что теперь это твой настоящий дом. — Он легонько прикусил мочку уха Шарля, заставив его вздрогнуть. — За исключением выхода на улицу и этой двери.       Шарль замер. Его взгляд был прикован к замку. В голове проносились обрывки кадров из всех просмотренных когда-либо фильмов ужасов.       Подвал. Конечно же, это не обычный подвал, а пыточная. Личная лаборатория маньяка, где он хранит свои «инструменты» и проводит «эксперименты». К горлу подкатил ледяной комок страха.       Шёпот сорвался с губ, едва различимый, обращённый скорее к самому себе, чем к тирану за его спиной:        — Там… там кто-то есть? Фраза повисла в воздухе, понятная обоим без перевода. «Там есть жертва? Прямо сейчас?»       Макс тихо усмехнулся и развернул Шарля к себе. Вместо ответа он прижался губами к его губам.       Шарль инстинктивно сжался, всем телом желая отстраниться, оттолкнуть его. Но…       Правило № 4. Играй в любовь. Чудовище хочет чувствовать, что это не насильственная связь, а твой выбор. ... Но он заставил себя расслабиться, позволить этому безумию случиться и, преодолевая оцепенение, неохотно ответил на поцелуй. Макс был безжалостен. Поцелуй был жадным, властным.       Рывком, от которой у Шарля похолодело внутри, Макс поднял его, вцепившись руками в бёдра, и прижал к себе. Через мгновение он прервал поцелуй, дыхание было горячим и прерывистым.       — Никто, — тихо, с придыханием прошептал Ферстаппен в губы возлюбленного. — Никто и никогда больше не осквернит этот дом своим присутствием. Все они были мимолетным шумом. Но ты… — он снова коснулся губами уголка его рта, — только ты имеешь право быть здесь рядом со мной. Я вырежу всё лишнее из нашей реальности, Шарли, пока в ней не останемся только ты и я.       Его слова были не угрозой, а констатацией факта. Бредом, возведённым в абсолют. Законом его вселенной. Это была не просто одержимость чудовища. Это была религия, в которой Шарлю отводилась роль и божества, и жертвенного агнца.       — А теперь, мы будем смотреть дурацкие рождественские комедии, пока оба не уснём!       Макс опустился на диван, увлекая за собой Леклера к себе на колени и крепко обнимая его. Мягкий плед укутал обоих.       — Расслабься, — проворчали над ухом, пока рука с пультом листала список комедий. — Всё хорошо. «– Нет, — кричало всё внутри Шарля. — Ничего хорошего! Ты убиваешь людей. Ты держишь меня в заложниках. В подвале, вероятно, труп. И мы будем смотреть «Рождественские каникулы»?!       Так начался их абсурдный день, разделённый на две неравные части: яркий, цветной, идиотский мир на экране и мрачная, гнетущая реальность на диване. Макс, казалось, искренне наслаждался фильмами. Он тихо смеялся над особенно глупыми моментами и комментировал действия персонажей своим обычным саркастичным тоном, как будто они были просто двумя приятелями, бездельничающими на каникулах. Шарль пытался следить за сюжетом, пытался погрузиться в эту нелепую реальность, где главной проблемой был подгоревший индюк или порвавшаяся гирлянда. Но его мысли постоянно возвращались в безысходную реальность и желание сбежать как можно дальше от всего этого.       Макс периодически зарывался носом в волосы Шарля, в изгиб между шеей и плечом, вдыхая его запах. Тот запах, который изменился за последнее время. Тот, в котором смешался аромат кожи Леклера и парфюма Макса, создавая умопомрачительный коктейль.       Макс натурально кайфовал от этого.       Шарль почти не осознавал, как пролетели часы и сменилось несколько фильмов. Сумерки за окном сменились кромешной зимней тьмой, а они всё сидели в темноте, освещённые лишь мерцающим экраном телевизора. Психологическое напряжение высасывало силы эффективнее любой физической нагрузки, и Шарль почти уже засыпал. Тело всё ещё ныло после безумия рождественской ночи. Каждое движение отдавалось тупой болью в пояснице и бёдрах, напоминая о том, как безжалостно было чудовище в своём триумфе.       В перерывах между фильмами Макс приносил еду — бутерброды, чипсы, газировку себе и чай Шарлю.       На экране шёл очередной фильм — романтическая комедия о том, как два заклятых врага случайно оказываются запертыми в одном отеле на Рождество и, конечно же, влюбляются друг в друга. Кульминационная сцена. Снег за окном номера, огни города, нарастает музыка. Герой говорит что-то банальное и трогательное, героиня улыбается сквозь слёзы, и они сливаются в долгом, страстном поцелуе.       В этот момент Шарль почувствовал, как тело Макса рядом с ним буквально окаменело. Всё его внимание, до этого рассеянное между экраном и Шарлем, теперь было сосредоточено в одной точке. Дыхание, которое до этого было спокойным, сбилось. Шарль замер, боясь даже вздохнуть. Он знал этот ритм. Чувствовал. Это было затишье перед бурей.       Горячее дыхание обожгло шею. Низкий, густой шёпот обрушился, заглушая диалоги на экране:       — Смотри, как он её хочет. Видишь? Он готов съесть её заживо. Сделать частью себя. Это и есть любовь, Шарли. Полное поглощение. Стирание границ.       Шарль не успел даже осмыслить эти слова, не говоря уже о том, чтобы ответить.       Мощный рывок.       Мир перевернулся.       И Шарль лежит на спине на мягком диване, а Макс нависает над ним.       Чужие губы снова нашли губы Шарля.       Этот поцелуй не имел ничего общего с тем, что происходило на экране. Это было нападение. Завоевание. Макс не просил — он брал. Его язык грубо вторгся в рот Шарля, исследуя, помечая, заявляя права. Это был влажный, жаркий, удушающий поцелуй.       Шарль задыхался, его тело сначала напряглось в попытке оттолкнуть, но затем обмякло, подчиняясь.       Помни правило № 4. Играй, Шарль. Играй, блять, в любовь. Твои прикосновения = потеря его бдительности.       Леклер ответил на поцелуй — неуверенно, неохотно, но ответил. И это, казалось, только распалило монстра.       Постепенно поцелуй становился ещё более агрессивным, ещё более глубоким. Макс пил его, высасывал из него воздух, волю, сопротивление.        Ферстаппен оторвался от сладких губ, чтобы перейти на щеку, к виску, а затем обжигающей лавиной обрушился на шею. В ход пошли зубы. Царапающие, оставляющие на нежной коже длинные красные полосы, которые тут же зализывались и запечатывались новыми поцелуями. Макс опускался всё ниже, к ключице. Он снова и снова прижимался губами, оставляя на коже новые, свежие синяки поверх старых, ещё фиолетовых следов.       Шарль зашипел от боли и непроизвольно выгнулся. Ему дали катастрофически мало времени на восстановление после той бурной рождественской ночи. Каждое прикосновение, отзывалось глухой ноющей болью в мышцах и чувствительной коже.        — Н-нет, стой!.. Макс, мне больно… Мне нужно время! Я же ещё не восстановился!       Ферстаппен проигнорировал его. Он словно не слышал слов, ориентируясь только на реакцию тела под ним. Его поцелуи-укусы спускались всё ниже, оставляя пылающие следы на ключицах. Для него это было искусством: превращать тело Шарля в карту своих побед.       В голову монегаску ударила острая и холодная паника. Шарль не выдержит этого прямо сейчас, на этом диване, под идиотский смех из телевизора.       Мысли метались в поисках выхода, лазейки, любого отвлекающего манёвра. И тогда в его голове возник отчаянный, почти безумный план. Если нельзя остановить, можно попытаться перенаправить. Дать ему то, чего он хочет, но на своих условиях. Рука Шарля, до этого бессильно упиравшаяся в грудь Макса, дрогнула и поползла вниз. Он заставил себя разжать пальцы, заставил ладонь скользнуть по напряженному животу Макса к домашним штанам.       Пальцы наткнулись на твердую, возбужденную плоть…       …и сжали.       Из груди Макса вырвался тихий, глубокий стон.       Ферстаппен неверяще замер. Полностью. Губы застыли на ключице Шарля. Дыхание, до этого тяжелое и прерывистое, остановилось.       Впервые. Впервые за все это время Шарль прикоснулся к нему вот так.       Макс снова застонал и поднял голову. Его глаза, полные тёмного, безумного желания, смотрели на Шарля.       — Да, Шарли, вот так… Твоя рука. Ты не представляешь, как я этого хотел… чтобы твои пальцы прикоснулись ко мне там.       Шарль не ответил, а сосредоточился на механическом, отстранённом движении руки. Он делал то, что, как видел, нравилось Максу. Двигал ладонью в том ритме, который выводил его из себя. Это была отвратительная, унизительная работа, но она приносила результат. Макс полностью переключился.       Чужие руки ослабили хватку, больше не пытались раздеть монегаска. Ферстаппен лишь упирался ладонями в диван по бокам от головы Шарля, и бёдрами непроизвольно двигался навстречу, подчиняясь ритму.       — Ах ты… маленький соблазнитель, Шарли.       Макс снова наклонился, но на этот раз не для того, чтобы укусить, а чтобы прижаться лбом к плечу любимого.       — Я не собирался брать тебя на диване. Не сегодня, — неожиданное признание сорвалось с уст совсем близко к уху Шарля, и каждый слог отдавался дрожью в голосе от возбуждения. — Я слышал каждое твоё слово. И я помню, что ты ещё не восстановился после Рождества. Я же не зверь. Я просто… хотел целовать тебя.       Шарль замер от изумления, сбитый с толку этим неожиданным поворотом. Рука замедлилась, а затем и вовсе остановилась. Признание повисло в воздухе, такое же искажённое, как и всё в их отношениях. Даже в своей жестокости Макс проявлял какую-то извращённую заботу.       — Не останавливайся, — тут же последовал тихий, но твердый приказ. — Я сказал, что не буду тебя брать. Но раз уж ты начал, то доведи дело до конца.       Шарль… подчинился. Он чувствовал, как Макс дрожит под его пальцами. Это была странная власть — на мгновение поменяться ролями. Но при этом было острое понимание, что эта власть дана ему лишь по милости и с разрешения самого мучителя.       — Не через ткань, — вдруг потребовал Макс. — Кожа к коже, Шарли. Сейчас же. Без преград.       Ферстаппен ждал, когда Шарль подчинится. Когда он сам осознанно сделает ещё один шаг в пропасть.       Шарль снова замер, как зайчонок перед коброй.       Правило№4.Правило№4.Правило№4.Правило№4.       Пальцы дрожали, когда Леклер судорожно тянул чужие спортивки и боксеры до середины бёдер, обнажая возбуждённый, влажный член, с головки которого уже вытекала прозрачная жидкость.       Со стороны это выглядело как добровольное, даже страстное стремление жертвы навстречу своей судьбе. Именно то, чего и добивался хищник.       Макс не помогал, лишь тяжело дышал, прикусив нижнюю губу и наблюдая за каждым движением, за каждым содроганием. И с ощущением, что если к нему сейчас же не прикоснутся, то все обещания будут гореть адским пламенем, пока он будет жёсткими толчками долбиться в прекрасное тело под ним.       Шарль сжал член, на этот раз без прослойки ткани. Макс резко выдохнул, и его бёдра сами собой подались навстречу, чтобы усилить трение.       — Да-а-а… Мхг… вот так, мой хороший мальчик. Двигай рукой. Да, именно так. Не бойся, я не укушу… пока что.       Леклер подчинился. Движения рукой были неумелыми и робкими. Каждое прикосновение, каждый сдавленный стон Макса странным образом отзывались где-то внутри. Это был ужасающий и порочный танец, в котором монегаск теперь участвовал добровольно.       Шарль закрыл глаза, стараясь абстрагироваться, сосредоточиться на ритме, на тепле камина, на чём угодно, кроме того, что он делает. Но Макс не давал ему уйти в себя.       — Быстрее, Шарли… Сильнее. М-м-м! Да! Вот так… Ты так быстро учишься, моё сокровище.       Ферстаппен комментировал каждое движение, в то время как его пальцы на удивление нежно перебирали пряди волос на затылке Шарля.       Вскоре дыхание Макса стало прерывистым, движения бёдер более резкими и неуправляемыми. Он уткнулся лицом в шею возлюбленного, вцепившись пальцами в диван.       — Шарли… сейчас… не отпускай…       И с низким сдавленным стоном, больше похожим на рык, он кончил. Горячая вязкая жидкость осквернила кожу Шарля, испачкав его ладонь, медленно стекая по запястью и падая на футболку грязными отвратительными каплями.       Макс обмяк всем телом и тяжело рухнул вниз, придавив тело под ним к дивану всей своей массой. А Шарль, зажатый под ним, чувствовал себя потерянным и опустошённым, но в то же время живым. Он выжил. Он выиграл ещё немного времени.       Но...       Внезапно Ферстаппен легко отстранился, словно и не было только что изнурительной разрядки, и потянулся, как ленивый кот. Кости хрустнули. Голубые глаза горели пугающим азартом, а на губах играла та самая бодрая, радостная улыбка.       Он что-то задумал.       От этой перемены в его настроении у Шарля засосало под ложечкой.       — Это было великолепно, Шарли. Обязательно стоит это повторить. Ну, а теперь идём в душ. Вместе.       Это не вопрос. Это утверждение.        От мысли, что Макс будет стоять рядом с ним совершенно голый под струями воды, у Шарля в животе всё сжалось в комок ледяного ужаса.       — Макс, я… я могу сам.       — Никаких «сам». Ты сегодня устроил мне настоящий сюрприз, поэтому теперь моя очередь делать тебе приятно. — Он протянул руку ладонью вверх в приглашающем жесте. — Или ты боишься, Шарли?       Шарль замер, глядя на это предложение. Казалось, это ловушка. Ванная — это следующая камера пыток. А Макс… Макс буквально не отходил от него ни на секунду, не выпуская из своих рук. Неужели даже в ванной не оставит его в покое? Неожиданно Леклеру захотелось вздёрнуться от этого тотального, всепоглощающего присутствия.       Преложение было принято. Раз Шарль уже сделал два шага в бездну, то сделает третий, лишь бы это когда-нибудь закончилось.       Под струями горячей воды Макс действительно сдерживался. Его руки, скользящие по скованному телу Шарля, были скорее изучающими, чем требовательными. Он намыливал его спину, плечи, шею, насвистывая какую-то мелодию.       — У тебя кожа как шёлк, Шарли. Я мог бы прикасаться к ней вечно.       Шарль чувствовал, как возбуждение Макса снова нарастает, несмотря на недавнюю разрядку. Но Ферстаппен держался — он обещал не брать его, и, кажется, его извращённая честность была единственным, на что можно положиться в этой ситуации.       Шарль стоял, стиснув зубы, чувствуя, как по коже бегут мурашки — не от желания, а от отвращения и беспомощности. Ему нужно было пространство. Хотя бы немного.       — Давай я тебя помою, — неожиданно для себя произнёс он тихим голосом, стараясь вложить в него ласку. Мысленно Шарль добавил: «Лишь бы ты наконец убрал от меня свои руки».       Макс замер. В глазах вспыхнул интерес. Он протянул руку с мочалкой, и Шарль взял её, начиная водить по широкой груди, испещренной шрамами.       Взгляд монегаска скользнул по стенам и вдруг остановился на бритве, оставленной на полке. В голове на мгновение пронеслись мрачные мысли: «Одно движение. Одно быстрое движение. Он такой расслабленный. Он не ожидает…» Но Шарль тут же отбросил эти ужасные идеи. Нет. Это сделает его таким же монстром. Он сильный, он справится иначе. Он выживет.       Наконец они закончили. Макс с довольной полуулыбкой наблюдал, как Шарль вытирается. Слава богу, каждый сам. Леклер быстро, почти лихорадочно вытерся, стараясь не смотреть на своё отражение в зеркале.       — На, держи, — Макс протянул стопку своей одежды: чистые спортивные штаны и футболку. — Твоя была… грязновата.       Шарль молча переоделся, чувствуя, как ткань обволакивает его тело, и понял для себя, что это еще один способ хищника пометить его.       Вскоре они легли в постель. Макс, казалось, был совершенно спокоен и доволен. Он придвинулся ближе и обнял Шарля, вдыхая запах его волос. Шарль лежал неподвижно, измученный, но всё ещё ощущавший каждое прикосновение. Он закрыл глаза, пытаясь найти спасение в темноте, зная, что даже во сне он не будет свободен от тирана.

*****

      Зимние каникулы начались с кошмара на Рождество. А продолжились совместным времяпрепровождением в обители зла.       Отныне каждый день был похож на ритуал.       Утро начиналось с прикосновения. Макс просыпался первым, переворачивался, гладил Шарля по спине, медленно целовал открытые участники кожи и непременно дожидался пробуждения возлюбленного.       Леклер научился не вздрагивать. Он научился встречать рассвет с закрытыми глазами, притворяясь, что крепко спит, и давая себе несколько лишних секунд на подготовку к новому дню в клетке. Потом сдавался: поворачивался, позволял прикосновениям ласкать себя и смотрел в глаза своему личному исчадию ада.       И только тогда, в полной тишине, нарушаемой лишь звуком дыхания, раздался хриплый шёпот.       — Доброе утро, Шарли.       Леклер сглатывал комок в горле. Его голос звучал тихо, но ровно. Контролируемо.       — Доброе, Макс.       Выжил. Справился. Следующий раунд — душ. Вместе.       Максу это нравилось. Нравилось прижиматься к обнажённому телу Шарля. Нравилось проводить ладонями по его спине, подчёркивая линию позвоночника. Нравилось смотреть, как вода стекает по подтянутой, атлетичной фигуре монегаска, подчёркивая каждую мышцу, каждую линию, словно на мраморной статуе древнего бога. Капли воды идеально смотрелись на синевато-багровых отметинах — засосах и укусах.       Это было живое, дышащее произведение искусства, и Макс был его единственным и страстным ценителем.        Каждый миг был новым испытанием. Но для внешнего мира они двое друзей, решивших повеселиться вместе на каникулах. Для Шарля — изощрённая пытка. Для Макса — игра в счастливые семейные отношения.       Макс был одержим запахами.       Через несколько дней Шарль понял это. Каждый раз, когда они оказывались рядом — на диване, в кровати, в ванной, — Макс непременно прижимался носом к его шее, к изгибу плеча, к влажным после душа прядям волос и вдыхал. Глубоко. Насыщенно. Как будто пытался втянуть его в себя, сжечь в лёгких, оставить в душе.       — От тебя начинает пахнуть домом, — прошептал он однажды, зарывшись лицом в его мокрые после душа волосы. — Моим шампунем. Моим одеколоном. Это… идеально.       Шарль замер, мысленно перебирая свод правил выживания, который он составил за эти дни.       — А я? — тихо спросил Шарль, не оборачиваясь. — Я ещё здесь? Или уже полностью стёрт?       Макс низко и довольно рассмеялся и провёл губами по его коже. Снова вдыхая, словно наркоман, принимающий дозу.       — О нет. Ты никуда не делся. Теперь ты наполовину мой, наполовину ты сам. Сладкая смесь. Я могу дышать тобой вечно.       Шарль поджал губы. Он знал: нельзя показывать, что его это задело. Поэтому он кивнул. Улыбнулся слабо, почти незаметно.       Правило № 5. Давай зверю то, что он хочет, но контролируй подачу.       Шарль начал все чаще использовать это правило и сам инициировал прикосновения. Сначала робкие, словно случайные. Легонько касался тыльной стороны ладони Макса, когда они сидели на диване и смотрели что-то по телевизору. Ферстаппен замирал. Его нарочито показная расслабленность куда-то улетучивалась, и он смотрел на место прикосновения немигающим взглядом.       — Что-то не так? — спросил Шарль в первый раз, отведя руку. По спине пробежали мурашки от лёгкого страха. Лишь бы ему сейчас руки не сломали.       — Нет. Всё правильно, — хрипло отвечает Макс. Он ловит его руку и возвращает на место. Переплетает их пальцы. — Всё абсолютно правильно. Так и должно быть.       Или Шарль подходил сзади, пока Макс, напевая себе под нос, готовил у плиты, и обнимал его за талию, прижимаясь лбом к плечу. Ферстаппен напрягался, а затем издавал тихое, глубокое урчание удовлетворения и откидывал голову назад.       — Ну надо же, — в его голосе появились игривые, нараспев произносимые нотки. — Кто это тут ко мне прилип? Мой котёнок ищет внимания?       — Ты тёплый. Мне нравится чувствовать твоё тепло. — Ложь с каждой минутой давалась всё легче. — Мм… как вкусно пахнет. Что на ужин?       — Ты, — хрипло ответил Макс.       Потом рассмеялся и коснулся губами его виска.       — Шутка. Сегодня свиные отбивные. Но ты всё равно моё главное блюдо.       Но Шарль знал, что это не шутка. Это всего лишь неизбежное будущее. Леклер неизменно наблюдал за ловкими, уверенными руками, изучал грациозные движения хищника и запоминал расположение всех остро режущих предметов. Ножей. Ножницы. Даже консервного ножа. На всякий случай.       Так монегаск аккуратно, без лишних движений старался вжиться в роль дрессировщика. Поощрял мягкость лаской и покорностью и мгновенно отступал, чувствуя приближение бури. Он изучал Макса, как изучают опасного зверя: что вызывает мурлыканье, а что — оскал.       Он узнал, что лёгкое надавливание пальцами у основания черепа заставляет Макса зажмуриться и беззвучно, блаженно выдохнуть, позволяя делать с ним всё, что вздумается. Что медленные круговые движения по внутренней стороне бедра сведут с ума его железную выдержку. Что если прикусить его нижнюю губу ровно с той силой, которая граничит с болью, Макс издаст звук, похожий на рычание довольного хищника, и на мгновение потеряет бдительность.       Но главное — сердце.       Когда Шарль прижимал чужую голову ухом к груди прямо где бешено колотилось сердце, то это действовало на Макса как успокоительное. Тот затихал. Замирал. Слушал. Он мог часами лежать так, с закрытыми глазами, прижавшись ухом к телу Шарля, словно улавливал не просто ритм, а подтверждение. Что он здесь. Что это — его.       Наблюдения выявили неутешительную гипотезу: зверь искал не столько сексуального удовлетворения, сколько подтверждения факта обладания. Подтверждения того, что Шарль хочет сам прикасаться к нему. Что прикосновения зверя желанны и на них поступает незамедлительный ответ. Что его наконец-то приняли и дарят ему свою любовь, пусть и вымученную, пусть и выстраданную.       Их быт превратился в террариум, тщательно выстроенный из лжи, страха и извращённой нежности.        Шарль готовился к предстоящим экзаменам после каникул. А Макс сидел напротив, читал книгу и время от времени проводил ногой по чужой голени, словно проверяя, на месте ли его человек.       — Ты вообще это понимаешь? — мог спросить баскетболист, указывая на сложные формулы в тетради Шарля.       — Кое-что.       — Скучно. Гораздо интереснее то, что ты делаешь со своей губой, когда сосредотачиваешься. Ты прикусываешь и терзаешь её чуть ли не до крови. Оставь мне что-нибудь, Шарли. Я тоже хочу её покусать.       Шарль тут же отпускал губу. Макс довольно усмехался.       Однажды Леклер принимал душ в одиночестве, отчаянно пытаясь урвать несколько минут покоя. Но через мгновение дверь бесшумно приоткрылась, выпустив пар, и к его мокрой спине прижалась горячая грудь.       — Я просто хочу быть ближе, — обрушивался шепот, когда чужие руки обнимали Шарля и губы целовали мокрое плечо. Руки скользили вниз, по животу, ещё ниже…       Границы дозволенного для Шарля постоянно размывались. Макс, казалось, был бесконечно счастлив, что Шарль хоть как-то тянется к нему, и позволял ему очень многое. Разрешал пользоваться всем в доме, брать любые вещи. Он с жадностью поощрял любую, даже самую незначительную инициативу.       Но существовали и табу. Железные и непререкаемые. Выход из дома был строго воспрещён. Нельзя спускаться в подвал. Запрещено намекать друзьям в редких разрешённых звонках, что что-то не так.       Ночи были наполнены непрекращающейся близостью. Макс постоянно хотел Шарля и не мог долго удерживать себя в руках. Он был как подросток, впервые открывший для себя секс, но с извращёнными фантазиями маньяка. Он экспериментировал. Связывал шёлковыми платками. Использовал лёд. Говорил непристойности на ухо, заставляя Шарля краснеть, хотя внутри тот кричал. И он учил Шарля получать ядовитое удовольствие. Настаивал на этом.       Правило № 6. Твоё тело — это поле битвы. Не позволяй ему думать, что он побеждает в каждом прикосновении. Отдавай, но забирай его покорность взамен.       И Шарль отдавал. Позволял. Иногда, подавляя рвотные позывы, он притворялся, что участвует в процессе. Он тихо постанывал, когда губы Макса скользили по соскам, позволял своим пальцам впиваться в его спину — не для того, чтобы оттолкнуть, а как будто в порыве страсти. Он слегка приподнимал бёдра, имитируя желание, и видел, как затуманился взгляд Макса.       Видел, как это сводило Макса с ума и использовал.       Видел, как это давало ему временную власть над тем, кто считал себя хозяином положения.

*****

      Первые трещины в самообладании появились не при свете дня, а в абсолютной темноте ночи. Долго играть роль невозможно. Психика Шарля начала давать сбои.       Кошмары всегда были вариациями на одну и ту же тему. Он снова и снова оказался в том переулке. Но теперь ракурс изменился. Теперь не Призрачное Лицо преследовало его, а он сам был Призрачным Лицом. Его пальцы сжимали рукоять ножа. Перед ним стоял Макс, и на его лице сияла нежная, всепрощающая улыбка. Он не сопротивлялся. Напротив, он протянул руку к щеке Шарля и ласково погладил её, словно подбадривая.       — Всё хорошо, Шарли. Давай. Режь, рви, поглощай. Окунись в мой мир полностью.       Шарль чувствовал, как его собственная рука с нечеловеческой силой вонзает клинок в грудь Макса. Но вместо хлещущей струи крови из раны хлынули тёмно-красные, почти чёрные лепестки роз, который с тихим шелестом вырывались наружу и рассыпались у ног, образуя мягкую зловещую подушку. Металлический запах крови растворялся, сменяясь приторным, удушающе-сладким траурным ароматом.       И тогда из окружающей тьмы. Из каждой тени, из-под каждой груды лепестков начал нарастать шёпот. Он был похож на шипение множества голосов, сливающихся в ядовитое многоголосное эхо, которое заполняло всё пространство. Давило на барабанные перепонки. Проникало прямо в мозг. «Монстр. Монстр. Монстр. Монстр…»       Шёпот нарастал, превращаясь в оглушительный гул. «МОНСТР. МОНСТР. МОНСТР».       Однажды Шарль проснулся от собственного крика, отшатнулся от Макса и, дрожа, прижался к изголовью кровати.       Ферстаппен не рассердился. Он даже не выглядел сонным. Мужчина приподнялся на локте и наблюдал за происходящим с холодным, почти научным интересом, словно фиксировал симптомы редкого заболевания.       — Опять кошмары, Шарли? — голос звучал мягко. Он включил свет. — Я здесь. Со мной ты в безопасности. Никто не тронет то, что принадлежит мне.       — Не трогай меня, — выдохнул Шарль, его зубы стучали.       — Но я должен, — Макс не спеша приблизился к нему, как к дикому животному. — Я должен тебя успокоить, моё сокровище. Ты весь дрожишь.       Его руки снова окружали Шарля. Они нашли напряжённые мышцы его плеч и начали массировать их с ужасающей уверенностью. Они знали его тело лучше, чем он сам. Знали каждое место, где скапливалось напряжение и где из боли можно было выжать удовольствие.       — Видишь? — прошептал Макс ему на ухо, и в его голосе прозвучало торжество, когда он почувствовал, как напряжение начинало таять под его ладонями, сменяясь жалким, дрожащим подчинением. — Твоё тело не лжёт своему хозяину. Оно знает, где безопасное место. Ты можешь мне доверять.       Руки скользнули с плеч Леклера вниз по его спине, властно и требовательно прижали к крепкой груди.       — Теперь у тебя есть свой монстр, schatje. Я. И я не позволю никому причинить тебе вред. Если мир придёт за тобой, я разорву его на части. А если тьма в твоём сознании станет слишком громкой, я буду здесь, чтобы заставить её замолчать. Я защищу тебя от всего.        Шарль ненавидел себя за то, что его нервная система предавала его, научившись ассоциировать эти прикосновения с облегчением. С спасением. С безопасностью. Несмотря на то, что всё это исходило от ещё большей опасности. От первоисточника.       Ужасающая логика происходящего, абсолютное искажение заботы и плена обрушились на сознание. Плотину прорвало. Тело сотряслось от истерического рыдания. Громко, надрывно, от полного бессилия. Шарль плакал о себе, которого потерял, о свободе, ставшей лишь воспоминанием, об ужасной близости, которую он презирал, но которая в этот момент полного отчаяния была единственным, что у него осталось.       А Макс, хладнокровный монстр, держал его. Он нежно поглаживал его по спине, прижимался губами к его виску и наслаждался каждой секундой этой абсолютной, безоговорочной зависимости, которую он с таким терпением и мастерством взрастил в своём мальчике.

*****

      Яркий дневной свет заливал уютную кухню, играя бликами на хромированных поверхностях бытовой техники. Воздух был наполнен ароматом свежесваренного кофе и сладкого — Макс только что достал из духовки яблочный пирог.       Шарль мыл посуду у раковины, глядя в окно на безмятежно заснеженные улицу, дома и деревья. Его движения были выверенными, механическими. Но неожиданно стеклянная чашка выскользнула из рук и со звоном разбилась о металлическую поверхность раковины. Он вздрогнул и застыл на месте.       — Не трогай, порежешься.       Спокойный голос Макса прозвучал прямо у него над ухом. Шарль даже не услышал, как тот подошёл. Тёплые сильные руки мягко отвели его в сторону, а Макс принялся аккуратно собирать осколки, как будто это было самое обычное дело на свете. Контраст между этой бытовой сценой и истинной сутью их отношений повисал в воздухе тяжёлым невысказанным грузом.       Последовавшая за этим тишина была густой, липкой, звенящей. Привычной. Шарль прислонился к столешнице и наблюдал за Максом, который с безразличным видом выбросил осколки и вытер руки полотенцем. В этом спокойствии таилась буря, Шарль чувствовал это кожей.       Ферстаппен повернулся к нему. В голубых глазах вспыхнул тот самый знакомый опасный огонёк — огонёк азартной игры, ставкой в которой было всё.       — Давай сыграем в игру, Шарли? Сегодня такой замечательный день. Настроение слишком хорошее. Я… дам тебе шанс. Попробуй сбежать.       Пауза. Слова оседали в сознании, пока Макс наслаждением наблюдал за мелькнувшим замешательством в восхитительных зелёных глазах.       — Я дам тебе фору. Пять минут. Хотя нет, мало… Тогда десять? Если ты доберёшься до того места, откуда я не смогу тебя забрать, считай, что ты победил, и я тебя окончательно отпущу. Но если я тебя поймаю…        Мгла в голубых глазах и многообещающая улыбка красноречивее любых слов завершили фразу. Последствия были бы долгими, мучительными и исключительно творческими.       Легким, небрежным движением Макс швырнул на столешницу ключи от входной двери. Металл звякнул, и этот звук прозвучал громче любого хлопка. Они лежали там, сияющие на свете. Символ свободы.       Ложь. Каждое слово, каждый слог были отполированной ложью. Это была ловушка, обернутая в обертку милосердия.       Леклер посмотрел на ключи, а затем поднял глаза на Макса. Он знал. Он понимал, что это проверка. Всё выглядело слишком очевидно, слишком театрально, чтобы хотя бы на мгновение поверить в щедрость своего мучителя.       — Нет.       Тихо. Четко. Твёрдо.       Макс замер. Брови поползли вверх от искреннего, неподдельного удивления. Кажется, он предполагал попытку схватить ключи и броситься к выходу, но только не спокойное, твёрдое отрицание.       — Нет?       — Я не буду играть в твои игры. Я не убегу. Это…– он сделал паузу. — Теперь это и мой дом. Ты сам это сказал. И я не буду ждать, пока ты меня поймаешь. Я останусь здесь. А ты можешь делать что хочешь.       Наступила тишина. Более напряженная, чем прежде. Макс смотрел на него не мигая, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение, быстрое, как вспышка фотоаппарата. А затем на смену ему пришёл знакомый игривый, опасный блеск. Азарт. Интерес к неожиданно сложившейся партии.       — О, Шарли, Шарли, — мягкий смешок сорвался с губ. — Ты меня неправильно понял. Это не игра. Я не держу тебя здесь. Видишь? Ключи там. Дверь рядом. Ты можешь уйти в любой момент.       Он ждал. Ждал, что Шарль дрогнет, отпрянет, бросится к двери. Ждал, что хрупкие стены самообладания не выдержат, обнажив истинные чувства.       В цирке дрессировщик в качестве одного из трюков сует голову в пасть льва. Зверь позволяет этому случится. Но это не значит, что в следующую секунду он не откусит голову. Лев просто выжидает удачный момент.       Но Шарль не сдвинулся с места, чтобы исполнить смертельный номер. Он вздёрнул подбородок. Зеленые глаза смотрели без тени страха и замешательства.       — Я сказал «нет». Я не уйду. Ты добился своего. Я твой. Тебе больше не нужно ничего доказывать и ни во что играть. Я остаюсь.       На этот раз между ними повисло молчание иного рода. Макс изучал. Оценивал. Выносил вердикт. Взгляд скользил по спокойному решительному лицу, по расслабленым рукам, по прямой линии плеч. Уголки его губ поползли вверх в медленной, безмятежно счастливой улыбке. Проверка пройдена.       — Боже мой, Шарли. Ты наконец-то всё понял!       Макс подошел вплотную и протянул руку, чтобы коснуться щеки Шарля. Его пальцы были обжигающе теплыми. Он наклонился, и его губы коснулись губ Шарля в удивительно нежном поцелуе, который с каждой секундой сновился глубже, продолжительнее, слаще. И монегаск закрыл глаза, отвечая, потому что другого выбора у него больше не осталось.       Но Макс слишком любил провоцировать. Любил проверять верность своего человека. Его прочность. Его пределы.       Воздух в гостиной был густым и тёплым, благодаря камину. Пахло маслом от попкорна, сладостью газировки и древесиной. Они устроили марафон фильмов: очередной ритуал, часть тщательно выстроенного нормального мира.       Посреди сеанса Макс вдруг ослабил объятия, в которых сжимал Шарля, и шепнул ему на ухо:       — Мне нужно ненадолго отлучиться. Скоро вернусь. Не скучай.       Ферстаппен вышел из комнаты.       Но его «скоро» растянулось на добрых полчаса. Фильм сменился титрами, затем автоматически запустился следующий. Вместе с этим из глубин дома доносились странные звуки: приглушённый скрежет, шаги, невнятный гул, похожий на работу какого-то механизма.       Шарль запретил себе идти на эти звуки. Это было негласным и железным правилом. Любопытство сгубило не только кошку.       Сейчас было самое время воспользоваться своего рода передышкой. Редкие мгновения, когда он мог вынырнуть из всепоглощающего океана Макса и наполнить лёгкие кислородом. Шарль в полной мере наслаждался этим мгновением. По привычке он оценил обстановку за окном — метель разыгралась не на шутку. Снежная пелена была такой густой, что скрывала соседние дома. Возможно, он успел бы выскользнуть, сбежать, открыв тяжёлую входную дверь и растворившись в белой мгле.       Возможно.       Но глубинная, животная часть его существа уже поняла простую истину: от Макса не убежишь. Он всегда найдёт. Он всегда вернёт.       А потом…       Скр…        Шшшш…        Скр…       Знакомый скрежет металла по стене в коридоре. Медленный, размеренный звук.       Шаги.       Уверенные. Тяжёлые. Целенаправленные.       Попкорн так и не попал в рот. Ослабевшие пальцы разжались, и жёлтые зёрна рассыпались по дивану. Шарль почувствовал, как в горле застрял комок, а лёгкие отказывались расширяться. Он задыхался.       Не оборачивайся. Не оборачивайся. Не оборачивайся.       Но Шарль обернулся. Медленно, преодолевая оцепенение в каждой мышце.       В проёме между коридором и гостиной стоял Он. Тёмная струящаяся мантия окутывала высокую фигуру, скрывая от посторонних глаз каждую линию тела, каждый участок кожи. Знакомая маска с искажённым криком представляла собой бледный, ничего не выражающий овал, а бездонные чёрные глазницы были наполнены той же непроглядной тьмой, что и хэллоуинскую ночь. В правой руке, опущенной вдоль тела, он держал длинный охотничий нож. Лезвие тускло мерцало в свете телевизора.       Призрачное Лицо снова вернулось.       Оба застыли, разделенные несколькими метрами гостиной. Маска с театральным любопытством склонила голову набок, изучая Шарля. Его застывшую позу. Его широко раскрытые глаза, полные чистого, неприкрытого ужаса. Дрожь, которая мелкими судорогами пробегала по его рукам.       И Маска впитывал это. Он вдыхал страх Шарля, как аромат дорогих духов, смаковал его, растягивал на языке, как редкое вино. Он видел, как зрачки Шарля расширились до чёрных бездн, как побелели костяшки его пальцев, вцепившихся в диван, как напряглись и застыли все мышцы на его прекрасном лице. Это был идеальный момент. Чистый, концентрированный ужас, который он сам же и создал. И он принадлежал только ему.       Шарль совершенно растерялся. Знакомый, до тошноты узнаваемый страх овладел им с такой силой, что стёр все мысли, оставив лишь первобытный крик БЕГИ.       Но тело было парализовано. Шарль просто застыл на месте, часто и поверхностно дыша, а сердце колотилось так бешено, что, казалось, вот-вот разорвёт грудную клетку.       Что-делать-что-делать-что-делать?       На задворках сознания, в том самом месте, где еще теплился разум, он знал. Знал, что это Макс. Знал этот рост, эту осанку, этот наклон головы. Но знание было бесполезно. Его тело, его нервы, его душа — все было захвачено давним травмирующим воспоминанием. Он не мог совладать с собственной животной реакцией.       А Макс продолжал играть. Он сделал медленный, ленивый шаг вперёд.       Затем ещё один.       Резиновая подошва его ботинок бесшумно ступала по паркету. Он поднял нож, не угрожая, а скорее любовно рассматривая лезвие.       И заговорил. Голос из-под маски был нарочито слащавым, певучим, до боли знакомым.       — Уже заскучал, Шарли? Я вернулся.       Шарль вздрагивал от каждого слова, как от удара хлыстом.       Игра. Это игра. Проверка. Очередная гребаная проверка на верность. На прочность. На то, насколько он все еще принадлежит тому ужасу, тому вечеру на Хэллоуин. И вместе с этим осознанием, крошечным, но яростным, в нем что-то вспыхнуло. Не смелость — нет, до смелости было далеко. Но горькая, отчаянная злость. Злость на себя, на свой страх, на него.       Сдавленно, едва разжимая онемевшие челюсти, Шарль прошептал, глядя прямо в черные глазницы маски:        — Я… я тебя не боюсь.       На мгновение повисла тяжелая звенящая тишина. Затем Призрак медленно, очень медленно покачал головой. В его движении читалось преувеличенное разочарование, театральная грусть. Из-под маски донёсся тихий шипящий смешок. Он был сладким. Ядовитым. Насмешливым.       — Ты так красиво врёшь. Сквозь стук зубов. Мне нравится. Мой маленький ягнёнок дрожит, но не убегает. Не прячется. Какой храбрый.       Макс сделал ещё один шаг, сокращая дистанцию. Теперь их разделяло не больше двух метров. И тогда маньяк медленно, почти церемонно протянул руку в чёрной кожаной перчатке ладонью вверх. Жест не был угрожающим. Он был приглашающим.       Это было безумие.       Абсолютное, чистое безумие.       Шарль чувствовал, как его сознание начинает затуманиваться, в глазах темнеет, а края зрения заволакивает чёрным туманом. Ещё секунда и он потеряет сознание.       Леклер не знает, как поднялся с дивана. Ноги подкосились, он едва не упал, сделав первый шаг, но удержался. И принял протянутую руку.       Маска притянул Шарля к себе. Не грубо. Почти нежно. Прижал к груди, положив руку с ножом на поясницу. Лезвие холодным пятном прижалось к спине сквозь ткань футболки. Шарль вздрогнул, почувствовав этот смертельный холод, но не отводил взгляд от пустых чёрных глаз. Теперь олицетворение смерти находилось в паре сантиметров от его лица.       — Подари мне первый танец, Шарли.       Они закружились в вальсе. Леклер плыл за ним, как марионетка, едва переставляя ноги. Но он знал, что не оступится. Потому что Макс никогда не даст ему упасть. Он никогда его не отпустит. А нож неотступно следовал за изгибом спины монегаска, уже не как холодная смерть, а как защита от всего постороннего.       Пара жутких силуэтов кружилась в синеве телевизора. Макс вёл его жёстко, уверенно, чувствуя каждую напряжённую мышцу, каждую судорожную попытку сохранить ритм.       — Ты так идеально мне подходишь, Шарли. Мы созданы друг для друга.       Внезапно он остановился и резко притянул Шарля к себе так, что маска упёрлась ему в щёку холодным пластиком.       — Но ты всё ещё боишься меня, — голос Макса стал язвительным и колючим. — Боишься этой театральной маски. Это оскорбительно, Шарли. По-настоящему оскорбительно. После всего, что было между нами.       Маска отклонился назад.       — Сними её, — приказал он мягко, но тоном, не терпящим возражений. — Хочешь увидеть истинное лицо своего монстра? Так посмотри на него. Сними маску. Я разрешаю.       Шарль сглотнул комок в горле и медленно, словно во сне, поднял руку. Пальцы скользнули по холодному гладкому пластику. Он зацепился за край у подбородка и медленно, словно снимая повязку с глаз Медузы, приподнял маску.       — Ну что? — тихо спросил Макс, глядя прямо на него своими настоящими глазами. — Страшнее? Это истинное лицо монстра, который тебя любит. Который выбрал тебя. Который никогда тебя не отпустит. До самого конца.       Он снова притянул его к себе.       — Теперь танцуй со мной, а не с призраком, — губы коснулись уха Шарля в поцелуе. — Принимай именно меня.       Их танец продолжился. Уже без масок. Глаза в глаза. Жертва и палач. Любовник и мучитель.       Вечер тянулся бесконечно. Снег не прекращался. И в доме, затерянном в метели, два тела кружились в ритме ужаса, словно это был их свадебный танец.