Счастливы вместе

***

righteous brothers — unchained melody

      Изабель было шестнадцать. Вечером в доме Томми Стуки горела гирлянда, а на полу валялись пустые бутылки из-под пива. Они сидели в кругу: Баки, Мэд, сам Томми и ещё пара ребят из школы. Стуки крутил старую пустую бутылку из-под колы — игра в «Правда или действие» была их любимым способом признаться в том, что иначе не сказали бы. — Правда или действие, Барнс? — ухмыльнулся Томми, а взгляд скользнул к Бель. — Действие, — лениво протянул Баки, откинувшись на диван. — Поцелуй кого-нибудь так, чтобы у всех крышу снесло.       Он даже не задумался. Подполз к Браун ближе, схватил её за затылок и поцеловал так глубоко и уверенно, что Мэд прыснула от удивления, а Томми притворно застонал: — Всё, ребята, можно и не спрашивать дальше — это любовь.       Они тогда смеялись, кричали, ругались из-за пустяков, и никто не понимал, что этот поцелуй был не просто игрой.       Бостон встретил Иззи шумом вечерних улиц и холодным ветром, который всегда пах морем. Клиника стала её домом — длинные коридоры, ровный свет ламп и тихие шаги ассистентов. Лицензия была восстановлена, имя снова заслуживает доверия, и теперь каждый день у неё был заполнен чем-то большим, чем боль и сожаление. Женщина шла по пустому коридору, когда секретарь окликнула её: — Доктор Браун, для Вас доставили цветы.       Белые лилии в высокой вазе. Она коснулась лепестков и заметила конверт. Развернув маленькую карточку, она увидела лишь одну фразу: «Ты всегда была лучшей». Чернила дрогнули на бумаге так, как дрожала когда-то её рука после бессонных ночей. Ей не нужно было гадать. Почерк Баки: неровный, чуть наклонённый вправо, с характерной длинной чертой на букве «т». Она закрыла глаза, прижала записку к груди и позволила себе улыбнуться. Где-то там, за сотни миль, был человек, который знал её лучше всех. И, может быть, однажды этот почерк снова появится не только на бумаге.       Это был очередной тихий зимний вечер для Изабель. Больше не было призраков из прошлого, тяжести от брака, в котором она любила недостаточно сильно, не было больше тайн и ненависти к самой себе за то, что когда-то она была слишком слабой.       Её маленькая квартира на окраине города наполнялась мягким светом лампы, отражаясь в зеркале. Браун сидела на диване с чашкой горячего ароматного чая, и впервые за долгие годы позволила себе просто дышать. Просто жить. А потом словила себя на мысли, что сама искренне поверила в то, что достойна этого.       Через открытое окно доносился тихий шум улицы: редкие шаги прохожих, далёкий смех, еле слышное урчание автомобиля. Всё это казалось до боли знакомым, но больше не тревожило. Она вспомнила свои прошлые страхи, как они крепко держали её за горло, но теперь их хватка ослабла, оставив место легкости.       И это было очень приятно — не бояться самой себя.       Бель легко и искренне улыбнулась. Она знала, что впереди всё ещё будет много неизвестного, но впервые она чувствовала, что может встречать это спокойно. Поэтому женщина сделала глубокий вдох, и лёгкий аромат чая и свежести зимы заполнил комнату. Теперь её сердце не дрожало от прошлого — оно просто билось, оно было живым и свободным.       Внезапно раздался звонок в дверь. Браун вздрогнула, ведь не ждала гостей. Сердце на мгновение сжалось, но потом она встала, стараясь не накручивать себя.       А на пороге стоял он.       Джеймс.       Всё такой же уставший, бледный и с тенью под глазами. Но в его взгляде не было прежней злости. Только тяжесть, решимость и какая-то странная лёгкость, которой раньше в нём не было. — Ты… — голос Иззи дрогнул. Она не знала, злиться ли, плакать или смеяться. — Как ты меня нашёл?       Мужчина опустил взгляд, провёл рукой по волосам и хрипло усмехнулся. — Мэд дала твой адрес.       Женщина стояла, вцепившись пальцами в дверной косяк, не в силах отвести глаз от мужчины, который был для неё всем. Сердце билось так, будто вот-вот вырвется. — Баки… — только и прошептала она. — Я продал бар, салон и даже свою развалюху, — сказал Барнс, словно между прочим. — Больше ничего не держит меня там.       Он шагнул ближе, и между ними снова стало тесно.       — Джеймс… зачем? — вполголоса спросила Браун, покачав головой.       Баки опустил взгляд, почесал затылок — такой же неловкий мальчишка, каким был тогда на вечеринке у Стуки. — Я устал жить среди воспоминаний и призраков. Хочу жить среди того, что ещё может случиться. А ты… — брюнет чуть грустно улыбнулся. — Ты всё ещё единственный человек, Иззи, с кем я хочу начать сначала.       Браун почувствовала, как в груди щемит надежда. За окном падал редкий снег, а в коридоре пахло чаем. Время снова повернуло свой круг, возвращая их туда, где они должны были быть. Она отступила в сторону, впуская его внутрь.       На кухне пахло чесноком. Джеймс ловко нарезал овощи, а Иззи мешала пасту, стараясь не смотреть на него слишком долго. — Ты всё ещё режешь помидоры так, будто хочешь их напугать, — засмеялась она, наблюдая, как нож в его руках слишком резко скользит по доске. — А ты всё ещё ворчишь, как будто это помогает, — ответил Барнс, улыбаясь уголком губ. — Ничего не меняется.       Женщина улыбнулась и вдруг вспомнила школьный вечер накануне Дня святого Валентина. Ей тогда было семнадцать. Она тайком подбросила валентинку подружке от имени её тайного поклонника — того самого робкого парня из их класса. Баки, случайно увидев её, шутливо поддразнил: — Купидон, ты же спалишься! — Никто не узнает, — шепнула она тогда.       Джеймс потом признался, что нашёл это до смешного милым: её забота о других, умение творить маленькие чудеса, даже когда сама она была по уши в своих чувствах.       Сейчас, стоя на её кухне, Баки краем глаза посмотрел на Иззи, и понял, что ничего не изменилось: она всё ещё умела превращать простые моменты в тёплые воспоминания. — Знаешь, — сказал брюнет тихо, подавая ей тарелку, — ты всегда была хороша в этом… делать мир вокруг чуть мягче.       Браун не ответила сразу, но её взгляд стал теплее, а улыбка чуть смущённой. За окном падал снег, а на плите кипела паста — простая еда, простое счастье и два человека, которым ещё только предстояло научиться жить без прошлого, но, может быть, уже вместе. Барнс медленно вытер руки о полотенце, будто собирался с мыслями. — А ты… всё ещё? — спросил он негромко.       Бель подняла глаза от разделочной доски. Её пальцы остановились на половине нарезанного лука, а дыхание стало тише. Смысл его вопроса не требовал пояснений — в этих двух словах было всё: годы разлуки, ошибки, тайны, письма и их недавние ночи. Она сглотнула и на секунду опустила взгляд, будто искала ответ на кафельном полу. Потом сделала шаг к нему, и между ними уже не осталось ничего, кроме тёплого воздуха. — Всегда, Баки, — прошептала Изабель. — Даже когда пыталась перестать.       Джеймс закрыл глаза, выдохнул и чуть наклонил голову к её виску, позволяя себе короткий момент слабости. Его пальцы нашли её подбородок и приподняли лицо. На секунду мужчина замер, словно давая ей шанс отстраниться. Но Иззи только глубже вдохнула, и её глаза заискрились от влаги и улыбки одновременно. Он нежно коснулся её губ своими — так медленно, как будто впервые. Поцелуй был нежным и неторопливым. Его ладонь легла ей на щёку, а большой палец скользнул к уголку её губ, чувствуя, как они дрожат. Всё вокруг перестало существовать. Когда они разомкнули губы, Баки едва слышно прошептал: — Ты — мой покой.       Бель закрыла глаза, прижимаясь лбом к его лбу, и тихо ответила: — Как бы это странно ни звучало, Барнс, — небрежно бросила она, — и ты мой покой.       Иззи, чуть смущаясь, провела пальцами по вороту его футболки, словно проверяя, не исчезнет ли он, если она скажет это вслух: — Останься. Здесь, со мной. Эта квартира может быть твоим домом тоже. Если ты хочешь.       Мужчина усмехнулся, прижал её ближе и скользнул ладонью по её спине. Его глаза, всё ещё яркие и дерзкие, смягчились. — Дом, да? — он кивнул, а потом хрипло добавил уже со своей фирменной ухмылкой: — Ну, если это значит, что я смогу каждое утро будить тебя по-своему… Так, чтобы соседи ненавидели нас за шум, а ты снова ругалась на меня, — тогда я согласен, Из, — Баки коснулся губами её уха и серьёзно добавил: — Больше я тебя не отпущу.       Иззи рассмеялась сквозь слёзы, вцепилась в его шею и снова поцеловала. Он поднял взгляд, и его губы тронула кривая улыбка.       Позже Джеймс стоял у окна её квартиры, когда город уже засыпал, а снег медленно укрывал улицы Бостона. Браун спала на диване, свернувшись под пледом, её дыхание было ровным и спокойным. Он смотрел на неё: на волосы, растрёпанные после долгого дня, на уголок губ, чуть тронутый улыбкой даже во сне, — и ощущал в груди странное счастье.       Барнс знал, сколько всего они разрушили. Сколько раз были жестоки, сколько раз ранили друг друга, сколько всего прошло, когда он пытался заменить её лицо чужим. Баки помнил, как Бель ушла, оставив за собой тишину, которая годами разъедала его изнутри. И теперь он понимал, что всю жизнь называл её своей любовью, своей судьбой, даже когда это было больно.       Джеймс думал о том, что мир несправедлив, ведь он даёт тебе почувствовать, что такое настоящее тепло, а потом забирает его, чтобы ты научился ценить каждую секунду. Но теперь, когда Иззи снова была рядом, он не был готов потерять её ещё раз. В его голове звучали слова: «Ты — любовь всей моей жизни. Даже когда я ненавидел тебя за то, что ты ушла. Даже когда убеждал себя, что забыл». Барнс осознал, что впервые за много лет больше не ждёт катастрофы — нет больше того глухого ощущения, что счастье обязательно сорвётся с крючка. И теперь он понял слова матери, сказанные много-много лет назад: жизнь не обязана быть идеальной, чтобы быть правильной. Она просто должна быть прожита рядом с тем, кого выбираешь снова и снова, даже когда это сложно.       «Любовь всей жизни» — это не всегда счастливая история. Иногда это раны, ошибки и долгий путь обратно. Но Джеймс выбирал её снова не из привычки, а потому что, несмотря на всё, Изабель Браун была тем человеком, без которого жизнь переставала иметь смысл. Баки опустил взгляд, устало, но искренне улыбнулся и подумал: «На этот раз я не отпущу. На этот раз я буду тем, кто останется. До конца».