Мелодия скрипки

Вновь прогулка в яблонном саду за особняком Кирамман. Кейт в одежде на манер формы миротворческой формы, вышагивающая рядом с идеальной осанкой и не менее идеальной прической. Её руки сложены за спиной, а подбородок опущен низко-низко. Подвернувшиеся под её ботинок мелкие камушки распинываются по широкой аллее.  Пахнет несвеже, кисло: прелыми, гниющими у основания яблоками. Они бесцельно висят на тонких ветках, они не менее бесцельно валяются на свежескошенной траве. Над уже сгнившими крыльями режут воздух мухи. У семейства Кирамман есть садовник, и не один, но, видимо, сбор урожая не входит в их обязанности. Или, что более вероятно, таким образом семья лишь демонстрирует достаток, расточительство и статус. Пресыщенность Пилтовера напоминает Джейсу о Зауне, вызывая отвращение одним только видом. Напоминает Джейсу о Викторе и том разговоре, данном Кейт обещании. — Он ничего не знает про Джинкс.  — Совершенно? — Кейтлин резко вскидывает голову, речь сбивается: она тараторит. — Да быть такого не может, Джейс! Она же… она…  — Да дослушай меня, Кейт! Он догадался, что я спрашивал для тебя. Сказал про Вай, точнее про дочку Вандера.  — Она заходила?  — Примерно через две недели после его спуска, но я не шибко доверяю его пониманию времени. Две с половиной, наверное. Спрашивала про мерцание и его влияние на человеческий организм. Больше не заходила.  — Спасибо. Хоть что-то, — Кейт невесело хмыкает, накручивая прядь блестящих волос на палец. Замечает: — Ты плохо выглядишь.  — Кейт, — Джейс резко останавливается. — Что, Джейс?! Что? Ты себя видел? У тебя осунулось лицо, ты сам не свой. Ты себя изводишь. А ради чего? Можешь сказать мне, что это только из-за Виктора, но я не поверю. Это чушь.  — Издеваешься? — упрекает, повышая голос. — Ты сама знаешь, что дело не только в Викторе. У меня рухнула жизнь, Кейт. Сначала Виктор, потом Совет. И Мэл. Я потерял всё. Я откатился к тому же состоянию, что и 7 лет назад. Только сейчас меня некому из него вытаскивать. Я хотел остаться с ним, но он послал меня.  — И правильно сделал. Виктор прав. Какое будущее ждет тебя там, внизу? Подумай. Ты губишь свою репутацию одним только выходом туда. Миротворцы фиксируют каждый спуск. Шериф передает ведомости в Совет, — она молчит. Смотрит странно, исподлобья, будто бы жалостливо. Поджимает губы. — Твоя зависимость… она прогрессирует?  — Мне так кажется. Не могу ни доказать, ни опровергнуть. Виктор не описывал признаки зависимости в дневниковых записях. Да и другие люди получали его кровь, а не слюну. Я ничего не ел уже неделю.  — Неделю, — задумчиво повторяет она, словно пробуя, прокручивая это время на языке. — Потому что не можешь или не хочешь? Это может быть обыкновенным стрессом? — Я не знаю. Виктор писал, что ему хотелось есть, но он не смог. Его организм отторгает еду. Я же не хочу есть.  — Как ты себя чувствуешь? — она звучит обеспокоено. — Я чувствую себя странно. Постоянно тянет желудок. Голова болит.  — Давай поступим так: сейчас ты попробуешь это яблоко, — Кейт разворачивает ветку к себе. Срывает золотистый плод и, обчистив его о рубашку, передает Джейсу. Смотрит на Талиса с нетерпением, словно ребёнок. Добавляет: — Я не отстану, пока не откусишь. Всего один укус.  Джейс смотрит на яблоко. Обычное, непримечательное. Желтоватого цвета. Справедливо рассудив, что самое худшее, что может с ним случится, — это тошнота, он подносит его к губам и надкусывает.  Оно сладкое. И эта сладость расползается по рту, пропитывая собой слизистые. Вкус слишком яркий, слишком насыщенный, а в связи с этим отталкивающий, тяжелый.  После этого он начинает есть маленькие порции, до сих пор, однако, не испытывая особой потребности в еде. Чтобы не болела голова, чтобы не тянуло желудок, чтобы не истощать и не мучать организм. Аппетит не восстанавливается. Ни спустя неделю, ни спустя две. В это время он не посещает Виктора. Боится. Или, как Джейс успокаивает себя, хочет проверить, насколько велика зависимость. Она не проявляется. Эксперимент Кейтлин показал, что Джейса как минимум не мутит от еды. Организм не потерял способности усваиваить ее. В отличие от Виктора. За то время, что они не видятся с Виктором, Талис успевает запросить отчеты о грузах, перевозимых через хекс-врата. «Немаркированный груз — это контрабанда, — однажды подметил Виктор. — Это очень вероятно. Сам подумай. В Пилтовере обязаны маркировать все крупные грузы, вывозимые даже у частных лиц».  Это произошло спустя примерно месяц после запуска их амбициозного проекта. Тогда Виктор был другим: он горел изобретениями, был увлечен Джейсом. Тогда болезнь ещё не одолела его тело. Он был полон юношеского энтузиазма. Джейс вспонимает о тех временах с улыбкой: они кажутся чем-то далеким и эфемерным.  Что с ними сделало время?  Что стало с их мечтой?  Джейс не может смотреть на строки с указанием контрабанды. Её объемы поражают. Находясь в Совете, Джейс имел мнимое ощущение контроля. Теперь же его не осталось совершенно. Он чувствует себя оголенным и абсолютно беззащитным. Есть ли пути к отступлению? Хоть один?  Джейс отвлекается от тревог за работой в семейной кузнице. Набирает с десяток заказов, не задумываясь. Утопая в изматывающей работе, его мысли заняты исключительно ей. И физической болью. Руки — в сухих, огоровевших мозолях. Костяшки пальцев — сбиты. Он знает, что ведёт себя по-ребячески. Необходимо взяться за голову, ведь он, как не единожды заявляла Мэл, лицо прогресса.  Лицо прогресса. Эта маска пристает к лицу липкой пленкой, заставляя задыхаться. Маска закручивается на шее, под кадыком, впивается туда острой гайкой и давит, давит, давит.  Прийти на поклон к Медарде, покаянно извиниться, сделав вид, что осознал каждую ошибку и степень вины за содеянное. Система сломана. Мэл не воспринимает его за равного себе. Единственный способ заслужить уважение — раскаяться. Это поможет снять давление, поможет избавиться от колоссального груза на шее.  Мэл больше не приходит. В конце прошлой встречи Виктор сказал ему не возвращаться, идти домой и продолжать жить свою счастливую жизнь.

***

Октябрь. Морось. Едва видимые горы с проступающими за ними молочно-белыми облаками. На мосту — кордоны миротворцев в идеально подходящей, подогнанной по фигурам форме. Никто не кидает зажигательные смеси, жители Зауна более не пытаются прорваться сквозь их ряды. Некоторые из белых воротничков смолят сигареты, хотя курение в Пилтовере и порицается. Джейс, изрядно всхуднувший и нестриженный, бредет среди малознакомых лиц. Кейтлин среди них нет. Виктор настоял на том, чтобы он оставил ключи. — Джейс, ради всего святого. Ради меня. Уходи. Тебя ждет славное будущее в Пилтовере. Перестань надеяться на что-то со мной. Пойми, Джейс, я не вернусь, — глаза порозовели — на них выступила влага. Он в ту же секунду смахнул её. — Мне там не рады. И никогда не были рады. Реплики отпечатались у Талиса на подкорке. Смех Виктора, его улыбка буквально часом ранее, стояли перед глазами, под веками, вместе с подступавшими слезами. Он приходит под дверь. Стучит. Громко-громко, раскатисто. Виктор открывает. Волосы. Его волосы пустились на плечи. Нечесаные, лохматые, они выглядят восхитительно-небрежными. Глаза ярко-розовые. Они блестят, будто лаковые бусины или мокрое битое стекло. Виктор сильно похудел в лице. — Нет, — звучит спокойно и так резко, словно слитное движение руки с зажатым в ней ножом по голой коже. — Я просто хочу объясниться, Вик. Хочу поговорить. — Нам не о чем с тобой разговаривать. Возвращайся в Пилтовер. У тебя нет зависимости. Это самовнушение. Джейс останавливает готовящуюся закрыться дверь рукой, ставя ту в проёме. У Виктора сжимаются желваки, челюсть острит. Он непроницаемо смотрит на ладонь Джейса, зависшую, сжимающую проем. Самовнушение. Кейт говорила тоже самое, только другими словами. Если абстиненция так и не проявила себя в отказе от наркотика, можно ли считать это зависимостью? — С чего ты взял? — Сопоставил симптомы. Не отрицаю, что состав твоей крови изменился, но это не зависимость. Как я уже и сказал, это похоже на самовнушение. Ты сам довел себя до истощения. Отпусти дверь. — Если пустишь меня к себе, поговорить. Нам надо поговорить. Виктор отпускает дверную ручку. Смотрит остро, колюще. Опостылевши. — Джейс, — практически не размыкая губ. Нежелание впускать очевидно. За обдумыванием рисков Виктор замирает на пару секунд. Что-то в лице меняется, сдвигается. — Проходи. Хлорка пахнет резко. Она первое, что Талис чувствует, проходя в лабораторию. От запаха тошно, хочется закрыться. Здесь холодно. Воздух настолько ледяной, что Джейс видит облака пара, выходящие из собственного рта на выдохах. Виктора, кажется, не волнует холод. Он не чувствует и его? Дверь захлопывается. Виктор скованно падает на проминающийся диван. Пружины громко хрустят. Джейс мнется в проходе, не зная куда себя деть. Виктор, видя его ступор, молча кивает на медицинский стул. — Я надеялся, что без меня тебе станет легче. Но ты слишком пристрастился приходить сюда. Но любое пристрастие, Джейс, любая привычка со временем проходит. Значит тут что-то иное. Нечто, что нельзя объяснить обыкновенной физиологией. Ты не можешь без меня, а я — без тебя. Что с хекс-вратами? Попытка рационализировать людей, их поведение и поступки ни к чему не ведёт. Как и чувства, подавно. Виктор ведь не может не понимать этого. — А что с твоими исследованиями? Что с теми людьми, которых ты оперировал? Уверенности нет. Она раздроблена в крошку. Джейсу страшно услышать ответ, но он не может не задать вопрос. — Не уходи от вопроса. Что с ними? — Контрабанда, Вик. Её количество возрастает помесячно. Сейчас около 10 процентов грузов остаются не маркированными. Десятая часть вывозимых из Пилтовера грузов потенциально может являться контрабандой мерцания. Я не могу на это повлиять. Я, блять, уже ни на что не могу повлиять! Чувствую себя беспомощным. — К этому всё и шло. Права у тебя как бы есть, но они настолько зыбкие, что если ты и попытаешься что-то возразить, твоего голоса не услышат. Парадокс уроженца Нижнего Города, помнишь? Они спорили над этим в лаборатории. Давно. Когда самочувствие Виктора ещё было приемлемым; когда оно ещё могло позволить ему легкую трость вместо костыля. Джейс выразил открытое сомнение насчет принижения заунитов в высшем обществе. Он был убежден, что Пилтовер дает всем равные возможности. Виктор откровенно язвил на это мнение, называя Джейса «золотым мальчиком». Джейс только больше горячился. — Да, я помню, — извинения стоят в горле комом, напрашиваются, но не идут. — А теперь про исследования, Виктор. Как твои люди? — О, не беспокойся о них. Я не провел ни одной операции после нашего расставания. — По запаху так и не скажешь. Хлорка. — Я не принимаю новых пациентов, но ко мне всё ещё приходят старые. Изможденные люди с неизлечимой зависимостью. Они теперь часто приходят группами, по три или пять человек. Я не могу отправить их на верную смерть, ты ведь понимаешь. Я продолжаю давать этим людям свою кровь, забирая их. — Но она не насыщает. — С чего ты решил? — Дело в твоих глазах. Они розовые. Они были такого же цвета, когда ты резался. И при одной из наших первых встреч здесь. Черты лица острят. Когда ты сыт, ты выглядишь иначе. Ты отрастил волосы. — Как и ты. Тебе идет борода. Помню, иногда ты забывал бриться, когда мы работали вместе. Мне нравилась твоя щетина, но я всё никак не мог решиться сказать тебе об этом. Прикусывал язык и молчал, — Виктор замолкает. Молчит долго, ведёт плечами несмело. Вскидывается, поднимая на Талиса совершенно остекленевший взгляд. — Джейс. Прости меня. Прости за то, что сделал с тобой. И за то, что оттолкнул. Я хотел лучшего для тебя. Скрепя зубы. Выражение лица, как и всегда после «смерти», скупо на эмоции. Губы невыразительно-белы. Морщины на лбу выглядят заломами на бумаге: чем-то неестественным, искусственным. — Я знаю, — Джейс рвано отворачивает голову. Металлический привкус от прокусанной губы разливается по языку. — Возможно ты прав. Ну, насчет самовнушения. — Вероятно, — флегматично пожимает плечами Виктор. — Я могу остаться? — Я не хочу, чтобы ты уходил. Но ты не уйдешь, даже если я захочу и стану прогонять. Иди сюда, — мягко зовет он. И Джейс подходит, подчиняясь. Наклоняется над диваном. Тишина тянется минуту, две. — Ты хотел, чтобы я укусил тебя. Почему? — стыд в секунду окрашивает щеки. Ритм сердца учащается. — Это буквально единственное, что не укладывается в мою теорию о самовнушении. — Люди иногда тоже кусаются. — Так значит дело в эротизме? — или в желании почувствовать твои клыки на собственной шее? — Я никогда не кусал людей. Даже не задумывался над этим, никогда не хотел этого. — Во время нашего первого поцелуя ты потянулся к моей шее. Тогда ты хотел укусить меня, — заявление настойчивое и бескомпромиссное. Лицо у Виктора делается по-детски потерянным и напуганным. Будто землю из-под ног выбили. — Я этого не помню. Дьявол! Это то, о чём я писал и говорил тебе. Эти периоды цикличны! — Джейс слышит странное воодушевление в репликах Виктора. Такое часто случалось прежде, когда он, слишком увлеченный очередной теорией, расписывал ее на доске, параллельно бормоча обрывки под нос. — Я помню, что полез к тебе. Помню, как оттолкнул, но не помню, что хотел укусить. Выходит, часть воспоминаний, связанных с попытками выпить кровь, выпадает из памяти. А я действую, словно марионетка, руководимый кем-то или чем-то другим. Реакции полярные: они меняются ежесекундно. Джейс читает на лице страх, в следующее же мгновение на нём вспыхивает азарт и болезненная горячка. Будто два мнения в его голове прямо сейчас конкурируют между собой, борясь за первенство, вытесняя друг друга. Виктор пытается зацепиться за одну из идей, ухватиться, потянуть, но не выходит. Попытки рационализировать оказываются бесполезными. Джейс осторожно присаживается на диван. Тогда Виктор отвлекается на скрип, смотрит на него настолько внимательно, будто забыв, что Талис все это время был рядом. — Со мной что-то происходит, Джейс. Я схожу с ума, — выдох, за которым следует смех на грани истерики. — И тяну за собой тебя. В Зауне говорят, что тонущему человеку уже не помочь. Он утащит тебя на дно, стоит протянуть руку. — Я не могу не помогать. — Знаю. В Зауне ходит одна легенда. Легенда про некую сущность, которая обитает глубоко в недрах Рунтерры. По легенде именно из неё синтезируют мерцание. И именно она контролирует каждого наркомана, однажды попробовавшего его. Но это всего-лишь легенда, потому что я знаю, как Синджед получает мерцание, — Синджед. — По-крайней мере в самом начале, на этапе производства оно не имеет отношения к Бездне. Я только хочу понять, что именно может влиять на мою память. — Из чего синтезируют мерцание? — Помнишь те цветы у залива? Фиолетовые, светящиеся, изогнутой формы. Их больше в шахтах Нижнего Города, чем у местной воды. Возле неё они вянут, но не умирают. Синджед добывает их эссенцию. Я раньше помогал ему в этом. До сих пор помню механизм. — Значит, просто растения? — Будь это просто растением, в Зауне в каждой второй лачуге было бы налажено маленькое производство. Это то, что придает мерцанию цвет и часть эффекта. В моем детстве этим растением лечились, но оно давало очень коротковременный эффект — буквально на пару минут. Отец приносил их из шахты и толок в ступке, — Виктор улыбается, но эта улыбка быстро тухнет, возвращаясь к зажатости и тоске. — Одно из самых ярких воспоминаний, связанных с ним. Следующим утром Виктор ни то от бессилия, ни то из смирения называет местожительство человека, давшего ему мерцание. Друга. Собирается вместе с Джейсом, тихо приговаривая, что отпускать Талиса туда в одиночку крайне паршивая мысль, и он не пойдёт на такой риск. Джейс думает о Синджеде. Представляет его наружность, пока Виктор ведёт их по мрачным дворам. Чувствует чистую, не разбавленную ненависть по отношению к этому человеку. Только отвращение. Подобное тому, что Виктор испытывает к Силко. Дверь не заперта.