Мелодия скрипки

Кейт выкручивается из объятий, пихая Талиса в плечо. У неё тяжелая рука. С детства она не жалела его и могла шутливо ударить в полную мощь, ещё не осознавая её.   — Я верю в то, что Джинкс не станет долго сидеть на месте. Виктор не говорил ничего про синеволосую девушку с косами и розовыми глазами?  Зацикленность Кейтлин не нова. Мягко говоря, не удивительна. Джейс знает, что она всегда прежде добивалась намеченных задач; он видел, как Кейт шла к этому. Если она решила чего бы то не стоило найти Джинкс, вопрос лишь в том, как скоро это случится. В скором времени, думается Джейсу, синеволосых девушек в Зауне станет в разы меньше. Он поджимает губы, бездумно трет переносицу и вскидывает тяжелую голову.  — Он не выходит из дома. Но я могу спросить, когда окажусь у него в следующий раз.  — Когда?  — Что «когда»? — Когда ты у него окажешься? — требовательно спрашивает она.  — Когда закончу с анализом его крови и слюны и сделаю подробные записи. Бояться и хотеть человека одновременно. Можешь себе представить?  — Ненавидеть человека за предательство, которого фактически не было, и скучать. Я чувствую себя дурой, Джейс, но дико скучаю. И ничего не могу с этим сделать. Как думаешь, она скучает? Хоть немного?  Разве я могу знать?  — Да, — Джейс скашивает глаза в пол. Кейтлин, видя это, неожиданно-громко хмыкает.  — Ты всё ещё не умеешь врать, — она флегматично похлопывает его по плечу. — Но спасибо.  — Можно переночевать здесь?  — Конечно, — Кирамман легко взмахивает рукой. — Оставайся. У меня завтра выходной, но я все равно пойду в участок ближе к обеду. Так что можешь отоспаться. Поговори со своей мамой, Джейс. Она переживает.  У Кейт гигантская, непозволительно мягкая кровать. Джейс моментально проваливается в сон, как только ему позволяют это сделать. Открывая глаза утром, он осознает, что лежал неподвижно на протяжении всей ночи. Кейтлин спит на другой стороне постели, стискивая в руках узкую подушку. На часах 7:56.    Джейс выскальзывает из окна. На улице тепло, но не жарко. Желтоватые лучи солнца мягко стелятся по волосам и лицу. Не слепят. Незамутненная зелень деревьев и кустов, легкий воздух, шелестящий, мягкий ветер и витающая в воздухе пыль.  Желудок продолжает ныть. Когда он ел в последний раз? Вчера? Позавчера? Впрочем, это не имеет никакого значения.  Кейт права: стоит сходить к матери. Джейс заходил к ней на прошлой неделе, сразу же после исключения из Совета. Обнял, дежурно объявил об этом без лишнего трагизма, неловко поводил плечом, попил крепкого чая, спросил о здоровье. Всё вокруг кажется вторичным и пустым. Всему виной уход Виктора? Тоска по Мэл? Или не отмывающаяся с рук детская кровь? Совокупность этих факторов?  На мощенных улицах Пилтовера заметно прибавилось людей. Город гудит по утрам и затихает под вечер. — Ты сильно похудел, милый, — произносит мама на выдохе, улыбаясь. Мальчишеская реакция на материнскую улыбку — смутиться и неуклюже улыбнуться в ответ, замяться.   — Знаю, мам. Прости, я совсем себя запустил. На меня много всего навалилось.  Мама пропускает внутрь. В квартире пахнет пылью с не выбитых ковров и чем-то тёплым, какой-то едой. От запаха не мутит, не тошнит, однако и аппетита не появляется.  Джейс присаживается на стул на кухне. Сквозняк с улицы гоняет длинные ситцевые занавески по комнате. Химена суетится, доставая из шкафа пару крошечных чашек и ставя небольшой чайник на плиту. Садится напротив, когда всё готово. Волосы матери забраны в пучок. На ней светлая туника. — Я понимаю, — мама, обращая внимание на раненую руку, громко вздыхает: — Всё понимаю, просто волнуюсь за тебя. Не могу не. Виктор так и не вернулся, да?   — Он не вернется, — дыхание учащается, становясь более заметным и резким. — Это очень маловероятно.  — Ты ведь его навещаешь. Передавай, что я переживаю. С Мэл у вас всё так же?  — То есть никак. Да, мам, — Химена проводит металлическими подушечками пальцев по ободку кружки. Характерный звук заставляет Джейса съежиться и, отмерев, перевести тему. — Как ты? Как твоё самочувствие? 

***

Прямые солнечные лучи не проникают в Заун, не проходят через смог заводов. По улицам, мешаясь с грязью и копотью, скользят лишь их тени. Искаженные, розовые тени.  Какофония звуков. Джейс не слышит скрипку, не различает силуэты людей, наводняющих улицы. Просто вдавливается в дверь и открывает её плечом.  Острый, внимательный взгляд. Рыжеватые глаза.  — Ты пришел. Я рад тебя видеть. Сколько тебя не было?  — 4 дня.  — Мне казалось, что дольше.  «Без сна время идет странно».  — Что будет, если ты заснешь? Гипотетически. Это ведь может случиться?  — Гипотетически — да, думаю, может. Я не хочу спать и не сплю. Я не истязаю себя таким образом, не мучаю. Ничего не подумай. Я же пытался. Я пытался, но ничего не вышло.  — Ты говорил, что после того, как ты выпил кровь того шахтера, тебя клонило в сон. Я совершенно не понимаю, как работает твой организм. Думал, станет понятнее после изучения твоих записей, но я только загнал себя в ещё больший капкан. В моей слюне найдены соты. Виктор хмурит лоб. — Соты? Да, ты прав, шестигранники хекскора, они действительно чем-то похожи на соты. Ты зависим, — он заглядывает в глаза. Повторяет громко, делая вид, будто выдыхает: — Да, ты зависим. И мы не сможем выяснить, когда именно это произошло. Я должен был это предусмотреть.  Голос сникает. Сухие, режущие реплики сменяются на виноватый тон. Понурые плечи, опушенная голова, скрещенные на груди руки.  — Вик, — Джейс кладёт руку на плечо. — Эй. Не вини себя. Это не твоя вина.  — А чья, Джейс?! Я полез с поцелуем, не ты. Ты даже не хотел этого! — Виктор потерянный. Взгляд мечется, а тело дрожит. Он отшатывается от Джейса, опираясь на стол. — Я не знаю, движет тобой сейчас зависимость или что-то ещё. И не уверен, что хочу это знать.  — Я в здравом уме. — И твердой памяти. Не сомневаюсь. — Виктор! Я клянусь тебе! Виктор, мы же условились, так? Никаких секретов. Если начну чувствовать неладное, я скажу. Зачем мне врать?  — Я не боюсь твоей лжи мне. Ты можешь начать врать сам себе. Можешь списать абстинентный синдром на влечение. Убеждать себя, что это нормально. Мне нужно, чтобы ты был максимально честен с самим собой. В первую очередь. Отбрось чувства. Они не имеют значения.  — Во время нашего поцелуя я хотел попросить укусить меня, — шепчет Джейс. Виктор меняется в лице: губы приоткрываются, нижняя начинает дрожать, под глазами проявляются морщины. Легкие, почти незаметные и невесомые. На самих же глазах выступают слёзы. Они розоватые. Как и тогда со вспоротыми венами, как и в записях в дневнике. — Я стал более чувствительным к запаху мерцания, но не думаю, что это влияние зависимости. Я ничего не ел с того момента, как дал тебе выпить свою кровь. — Тошнит? — в противовес шепчущему тону Джейса, Виктор громок и несвойственно суров.  — Отвратительно, — продолжает шептать. Медленно и долго, выбирая слова. — Первые два дня особенно. Сейчас тянет желудок, на языке кисло. Кейт предлагала выпечку, мама пыталась накормить домашним супом. Я не смог. Может, от стресса. Не знаю. Что, если я попробую твою кровь?  Совсем ничего. — Ты не подопытная крыса, — едко замечает Виктор, отворачивая голову.  — А я даю согласие, чтобы стать ей. А что ещё может случиться? Все самое худшее уже случилось. Давай проведем эксперимент. Добровольный. Как раньше. Мне тоже нечего терять.  Виктор вскидывает голову. Он замешкался, это видно. Глаза в глаза, молчание. Глухое: — Нет. Тебе есть. Я не стану давать тебе свою кровь и не стану кусать, — отрезает. — Будет лучше, если ты уйдешь. Сейчас. Ты не в себе, Джейс.  Виктор смотрит холодно. И эта холодность сечёт, обжигает. Прежде Виктор никогда не позволял себе такого взгляда на Джейса, потому от него сейчас физически знобит и плохеет. Сердце Талиса стучит в бешеном ритме. Настолько сильно, что, кажется, сейчас и вовсе вылетит из грудной клетки.  Ответ приходит в голову молниеносно. Не задумаясь, он ломающимся голосом произносит:  — Я не уйду. Не хочу возвращаться в Пилтовер, где тебя нет, — тогда Виктор берет его за руку. Мягко, не стискивая ладонь в прохладных пальцах.  — Давай выйдем, — Джейс соглашается, кивая. Виктор открывает дверь и неуверенно раскачивается, хватаясь за проем. Будто лист на ветру, держащиеся за ветку из последних сил.  — Куда?  — Хочу, чтобы ты оценил место, в котором собираешься остаться. Пойдем.  Джейс добуцывает подвернувшуюся под ногу гальку до лестницы жилого дома.  В Зауне людно. Всегда. По узким, неравномерно освещенным зеленоватым светом химических ламп улочкам, кроме людей, шарятся бездомные коты с впалыми боками и крысы. Смрад больше не бьет в нос. Он привык? Или в Подгороде стало на самую малость чище?  Виктор хватается за его руку сильнее, когда они проходят мимо семьи. У ребёнка на животе белеет марля, ярко очерчиваясь красным под ребрами. Виктор сглатывает и уводит взгляд вверх на карнизы невысоких зданий. Небо затянуто мглой.  — Это твой первый выход за эти дни?  — Да. Первый.  Виктор резко хватает его чуть выше локтя, утягивая в подворотню. Они останавливаются под перекрытием одного из домов. С неровного козырька каплет вода, разбиваясь об уступы каменной кладки.  — Мы идем к бухте. Окольными путями короче, — Виктор отвечает на незаданный вопрос, устремляя взгляд в сторону навеса. — Не стой под каплями. Это яд, — Джейс в ту же секунду отшатывается от воды. Тогда Виктор посмеивается, растрепывая волосы. — Я шучу, расслабься. Дай руку. У тебя успела затянуться рана от ножа.  — Она бы успела в любом случае, — возражает Джейс, хмуря брови. — Прошло 4 дня, Вик.  Виктор только механически кивает, утягивая Талиса в темноту. Временами встречаются яркие вспышки — в полуразрушенных домах горит желтоватый свет. В пригодных лишь к снесению зданиях с обвалившимися фасадами живут люди.  Они добираются до бухты, как назвал её Виктор. На деле же — обмелевшего залива, скорее напоминающего грязную, ядовитую лужу. Мазутные пятна расходятся, расплываются по воде кривыми подтеками. Сама вода имеет зеленоватый цвет и тошнотворный запах. Будто болото, поросшее ряской.  Поблекшие фиолетово-розовые растения опоясывают берег. В горле Джейса болезненно давит, спирает, когда он пытается выдавить из себя слова. Слова не идут. Он кашляет. Перед глазами плывет. В нос бьет особенно сильно, практически до слез. — В это место сливались отходы с пилтоверских производств. У вас их называли утечками, если об этом и заходила речь. Но в большинстве своем всем было плевать. Рядом с этим местом нельзя жить. И я уже не застану того момента, когда будет можно.  — Но здесь же живут люди, — сдавленно мямлит Джейс. — А куда им деться? — Виктор непроизвольно громко хмыкает, проходя вперед, ближе к заводи. Он не морщится от испарений, движется спокойно и буднично. — Им некуда бежать, Джейс. И ещё долго будет некуда. Пока в Зауне происходит это — уж тем более. Это далеко не трущобы. Люди здесь живут намного лучше, чем внизу.  Виктор заходит на металлический причал, своей кромкой уходящий под воду.  — Ты вырос здесь.  — Отчасти. Мы с семьей часто переезжали. Большую часть детства, до смерти папы, я провел в этих местах. Ближе к шахтам.  Джейс оглядывается по сторонам. У воды чуть светлее, чем в переулке, который они только что покинули. Изжелта-зеленый блеск, к которому уже не примешивается розовый.  — Твой отец был шахтером?  — Все были, — весьма поспешно обрубает. — Мой отец в том числе. Тот, кто не мог идти в шахты, шел на завод. Я плохо его помню. Знаю только, что он погиб, когда мне было около 7.  — Мама работала на заводе? — Виктор мотает головой. — Правда хочешь поговорить об этом?  Джейс кивает. Лишь затем, поняв, что Виктор не видит этого, слегка пристыжено отзывается:  — Да. Хочу.   — Она была швеей. Мой первый костюм для Академии она сшила, — Виктор добирается до края пирса, наконец, останавливаясь и приосаниваясь. — Ещё она врачевала, изготавливала протезы, проектировала всякое. Знаешь, по мелочи. — Какой она была? — Довольно требовательной. Временами вспыльчивой, но отходчивой. Она очень много работала, чтобы прокормить меня. Я практически не видел, чтобы она отдыхала. Теперь я её понимаю.  Джейс ступает на широкий причал вслед за Виктором. Идёт острожно, балансируя. Иррациольный страх, что шаткая конструкция не выдержит их веса и обвалится, колющим льдом отдается в ноги. От того шаги получаются тихими и практически неслышимыми.  Густой туман собирается у лица, лезет в глаза. Те уже практически не открываются.  Джейс врезается в Виктора плечом. Тот резко разворачивается, впервые за всё время беседы, и хватается за руку Джейса, пытаясь удержаться на помосте. Испуганный, просящий взгляд. Настоящий страх. Его нога соскользнула с металлического перекрытия. Джейс подхватывает крепче, держит за локтем, однако не спешит подтягивать назад.      — Это уже настоящий яд? — с игривой ухмылкой спрашивает Талис. Виктор в недоумении хмурит брови первые пару мгновений. Затем, словно отмерев, улыбается, промаргиваясь. — Не шутишь?  Джейс притягивает Виктора к себе, укладывая его запястья на свою шею. Глаза теперь кажутся желтыми, с каким-то холодным подтоном. Джейс тянется к лицу Виктора первым. Целует судорожно, странно-глубоко, откровенно. Утягивает в сторону, на себя, к себе, и укладывает руки на спину, пальцами прощупывая штифты в позвоночнике. Проступают. Выпирают. Колют. Секунда. Ноги Джейса подкашиваются, они падают на нагретый химическими реакциями металл. Основной удар приходится на спину и Викторовы пальцы, туго сцепленные на его шее. Джейс практически не чувствует боли, содранная спина лишь отзывается ноющем ощущением. Виктор уже растекается по нему. Руки с шеи так и не убрал, не успел. Он смеётся. Тихо-тихо, ломко.  От него пахнет мылом, тем же, что и в прошлый раз. Самым дешевым, хозяйственным или дегтярным. Он пытается оттереть следы крови. Исправно. Каждый день. По несколько раз. И кожа болезненно сухая тоже именно поэтому. Джейс уверен, что будь у Виктора возможность сбрасывать кожу, он бы непременно злоупотреблял ей.  — Сильно приложился? — из уст Виктора это звучит непривычно-бережно, слишком учтиво.  — Жить буду, — глаза постепенно привыкают к испарениям. Внизу скоплений меньше. Горячий воздух всегда стремится наверх.  Виктор вновь посмеивается. Есть в этом смехе что-то искреннее, чистое, живое. Дурманящее голову.  — Дурак, — Джейс фыркает. Виктор мягко сползает с его тела, напоследок покружив пальцами по щеке и прижавшись губами ко лбу. Наконец-то он может свободно вздохнуть, без давящего веса на груди. Виктор укладывается рядом. — Каким был твой папа? — Он был… — Джейс на пару секунд задумывается, оглаживая собственное уставшее лицо, — жертвенным и надежным. Очень мягким человеком. Он погиб, когда мне было десять. Мама так и не смогла полюбить кого-то другого после его смерти. Виктор молча сплетает их пальцы. Джейс поворачивает к нему голову и долго, терпко вглядывается в глаза. Виктор хочет что-то сказать, однако в последний момент останавливается и осторожно поднимает их сцепленные руки на уровень лица. — Мама спрашивала про тебя, когда мы в последний раз виделись. Мол, как ты, что с тобой. Собираешься ли возвращаться. — А ты? — А я сказал, что с тобой всё хорошо. Но ты не вернешься. Она за тебя переживает. Ты знаешь что-нибудь о Джинкс?