Песнь Апофеоза

      Его поцелуи больше не согревали, хотя по-прежнему горели на коже, оставляя знакомые отметины. Он улыбался, говорил что-то, глядя на меня своими светлыми, проницательными глазами, но слова его проходили где-то мимо, не долетая до сознания. Лишь по знакомой интонации я угадывала, где следует сделать удивлённое лицо, где мягко улыбнуться, а где бросить на него вопросительный взгляд. Он ждал привычного ритуала, того, что я всегда делала, когда он покидал мою… нашу комнату по своим таинственным, неведомым делам.       И как бы ни сопротивлялось изнутри всё моё существо, я все равно натянула на лицо ту самую улыбку, к которой он привык, и поднялась с постели. Пальцы, жившие собственной жизнью, совершали привычные, отработанные движения: пуговица за пуговицей на его рубахе. Затем — разглаживание складок на его плечах. И наконец — взгляд. Тот самый, который со стороны можно было бы счесть влюблённым, полным нежной преданности. Сегодня мне совсем не хотелось омрачать его своим неподобающим настроением. — Что-то случилось, венан? — спросил Солас, его голос был ласковым, но в нём прозвучала лёгкая металлическая нотка. Он убрал прядь волос с моего лица. — Нет, — поспешно ответила я, отворачиваясь под предлогом, что нужно взять его парчовый гипон. На самом деле, мне просто не хотелось, чтобы он читал с моего лица больше, чем было дозволено этим утром. — Просто мысли… Венан.       Он смотрел на меня дольше обычного, его взгляд стал пристальным, почти физическим весом. Затем, осторожным движением, он принял из моих рук одежду, но не стал надевать ее. Вместо этого его пальцы обвили мое запястье, и он увлек меня за собой пустыми, беззвучными коридорами по направлению к саду.       Я насторожилась, когда он повёл меня дальше привычных границ. Не из-за страха, что чьи-то любопытные глаза могут заметить меня в одной лишь ночной сорочке, а то и разглядят следы переполняющей его любви, оставшиеся на коже после ночи, не скрытые утренней суетой. Причина была иной. Он прежде никогда не позволял мне уходить за пределы башни, даже вместе с ним, и это молчаливое правило всегда оставалось незыблемым.       Грунтовая тропинка, брусчатка, мраморная лестница. Я не смотрела по сторонам, чтобы запомнить дорогу. Это было бессмысленно в лабиринте Тени, где любой путь мог исчезнуть в следующее мгновение. Он говорил что-то, но мысли упрямо возвращались к силе, с которой он сжимал моё запястье. Лишь когда эта железная хватка ослабла и наши пальцы вновь переплелись, стало понятно, что мы пришли.       Среди могучих корней, оплетающих землю причудливыми узорами, извивался узкий ручей.Воздух был наполнен запахом влажной земли, аромат был сказочным и невозможным. Сладкий, медово-тёплый, дурманящий, он лежал в воздухе плотным слоем, почти ощутимым на кончиках пальцев. Цветы. Они были повсюду. Лепестки рассыпались по траве, изгибались на тонких стеблях, источая этот тревожно-прекрасный запах.       Я шагнула вперёд, разглядывая ближайший бутон. Цветок оказался нежно-розовым, переливчатым, сотканным из шёлка, а его сердцевина мерцала каплями нектара. Рука потянулась сама, но не коснулась его. — Ellas, — тихо произнёс Солас.       Одним ловким движением он надломил ветвь и бережно вложил цветок мне в ладонь. — Так он называется, — пояснил он, наблюдая за моей реакцией с едва заметной улыбкой. — Надежда… — прошептала я.       Слова сорвались сами, вспыхнув в памяти тёплым отблеском древнего знания. Лепестки были мягкими, почти невесомыми, приятно холодили кожу. Иллюзия Тени это была или нечто настоящее, сейчас не имело значения. Я скользнула пальцами по их шёлковой глади, задержав дыхание, но вскоре взгляд зацепился за другое.       Статуя. Фигура женщины, застывшей в вечном, каменном молчании. Маска скрывала ее лицо, а вместо рук из спины вздымались величественные крылья дракона, готовые сомкнуться в следующее мгновение. Я тысячи раз видела лик Митал, но никогда в таком обличье. Черты угадывались под камнем, а тени от ветвей скользили по маске, и в этой игре света возникало тревожное ощущение, что она смотрит в ответ. — Это святилище Митал, — объяснил Солас, словно это было не очевидно. — Сюда приходили эльфы со всех уголков Империи, чтобы молить о её милости. Она покровительствовала любви и семье, потому влюблённые просили здесь позволения заключить союз.       Он шагнул вперёд, не в силах отвести взгляд от статуи. — Когда всё закончится… мы с тобой тоже придём сюда. — Он говорил отстранённо, стоя ко мне спиной. — С прошением… За позволением заключить союз.       Моя рука медленно опустилась. Нежный цветок, соскользнул с ладони и бесшумно упал на мягкий, влажный мох у моих ног. — За… позволением? — переспросила я, пораженная не столько сутью, сколько выбранным им словом.       Я не видела лица, но заметила, как напряглись мускулы его плеч под тонкой тканью рубахи. Руки тут же сцепились у него за спиной в знакомом, сдержанном жесте. — За благословением, — поправился он. — Тебе… действительно нужно её разрешение? — я не смогла скрыть искреннего изумления. — Такова традиция, — последовал ровный, отрепетированный ответ.       Я замолчала. В тишине, нарушаемой лишь шепотом ручья, я искала слова, которые могли бы выразить нарастающее внутри смятение, не ранив его. — Я думала, ты презираешь традиции эванурисов, — прозвучало наконец, тихо, но отчетливо.       Он гулко выдохнул, опустил голову, снова вздохнул и лишь после этого обернулся. Глаза вспыхнули, когда он заметил цветок у моих ног, и хотя челюсть напряглась, лицо всё равно оставалось мягким, почти бережным. — Я не за этим привёл тебя сюда, — Солас улыбнулся, но я отступила еще на шаг, чувствуя под пяткой хруст стебля. — Я это поняла, — мой голос звучал тихо, но твёрдо. — Но не понимаю, почему здесь? — Я бросила взгляд на безмолвную, осуждающую маску Митал. — Почему ты не мог сказать это мне наедине? Зачем ей быть свидетелем? — Потому что, когда я соберу все осколки духа и смогу её вернуть, именно Митал вдохнёт жизнь в новый Элвенан. Она станет его основой, его будущим, — Солас приближался, и как бы мне ни хотелось отступить снова, я не посмела бы нанести ему такую явную обиду. — Я лишь хочу, чтобы в этом будущем ты была рядом со мной. — Нет, — я нахмурилась, не понимая, пытается ли он обмануть меня или обманывает сам себя. — Ты хочешь затащить меня в своё прошлое. — Эллана… — он был уже почти рядом. — Я даже не знаю её, — слова рвались наружу быстрее, чем я успевала их осмыслить. — Ты много рассказывал, но кроме того, что она была лучшей из Эванурисов и что её убили, я ничего не слышала. — Раздражение, копившееся месяцами, прорвало плотину. — Она была доброй и справедливой. Прекрасно. Но что она тогда делала среди тех, кого ты считаешь злом?       Он смотрел мне прямо в глаза с какой-то нечеловеческой, глубокой грустью. — Почему они убили её, Солас? — Они были жестоки. Жаждали силы, которая им не принадлежала, — его ответ прозвучал как заученная мантра, отполированная веками.       Я слышала эту фразу тысячу раз. Эти заученные, уклончивые слова раздражали сейчас сильнее, чем когда-либо. Они были щитом, за которым он прятал что-то важное. — Разве она не могла постоять за себя? Обернуться драконом и улететь? У нее не было стражи? Друзей среди других богов, которые бы вступились? — вопросы вырывались один за другим, обнажая нестыковки в его старой, затертой до дыр сказке. — Эллана, — он сжал мои плечи, и это прикосновение означало только одно: он хотел, чтобы я замолчала. — Прошу, успокойся. — Я спокойна, Солас, — я взглянула на смятый цветок под нашими ногами. — Просто хочу понять, почему ты ничего не рассказываешь мне. Мое прошлое сокрыто — ладно. Но разве я не заслуживаю знать настоящее? Сколько времени я с тобой… Сколько еще должно пройти, чтобы я наконец услышала правду? Чтобы перестала быть просто мебелью в этом застывшем болоте?       Разочарование или забота осели в его выражении. Казалось, Митал за его спиной улыбается, придав ему решимости. — У тебя блестят глаза, — его рука легла мне на лоб, холодная и тяжелая. — Ты горячая. — Пальцы скользнули к вискам, а глаза с нарочитой тревогой выискивали на моем лице признаки слабости. — Ты хорошо себя чувствуешь? — Голова немного болит, — ответила я, и в тот же миг боль накрыла волной, сделав звуки приглушенными, а свет — расплывчатым.       Солас наклонился, и его губы коснулись макушки в поцелуе, который должен был быть нежным, но ощущался как печать. И тьма, густая и беззвучная, накрыла меня с головой.       Тёплый свет ударил в глаза, и ладонь сама потянулась вытереть сонные слёзы. Я огляделась, чувствуя смутное, необъяснимое беспокойство. Вроде бы всё на месте: знакомый лагерь, долийцы, валуны всех оттенков серого. Вторая рука сжимала карты: Змея, Песнь, Рыцарь. Судя по всему, я безнадёжно проигрываю. — Что, Инквизиторство устало, гоняясь за Золотой Галлой? — с привычной издевкой спросил Дориан, и только тогда звуки вернулись ко мне, будто кто-то резко включил свет.       Сегодня в этом клане был праздник. Звучала музыка, раздавался смех, в каждом уголке слышались громкие разговоры. Костры трещали, выбрасывая языки пламени, и ласкали очерченное огнём ночное небо. Но какое-то безумное чувство дежавю сбивало с толку, и я просто уставилась на Дориана, не сразу сообразив, что он ждёт ответа. — Инквизиторство загоняло галлу пешком! — воскликнул Варрик, заливаясь смехом. — Отказалась от лошади и заявила… — …что настоящие долийцы охотятся только на своих двоих, — проговорила я с ним в унисон, и от этого хмуриться захотелось ещё сильнее. Я это уже говорила. Или мне это только предстояло сказать? — Хотел бы я на это посмотреть, — приподнял бровь Дориан. — Но меня почему-то постоянно отправляют драться с ожившими трупами!       Он взглянул на меня с укором, преувеличенным и нарочитым. — Ты же некромант, — дразняще заметил Варрик. — И что с того? — голос Дориана стал выше. — Это значит, что мне доставляет удовольствие дышать этой вонью и копаться в их гнили? — Не могу знать, что тебе приносит удовольствие, — откликнулся Варрик, кладя карту на стол.       Они оба уставились на меня в ожидании. Похоже, была моя очередь ходить. — Больше не хочу играть, — карты с глухим шлепком упали на грубо сколоченную доску. — А это уже бессмысленно! — воскликнул Варрик. — Посверкун подглядел все твои карты, пока ты дремала. — Как неприлично! — ответила я, уже не в силах сдержать улыбку, пробивавшуюся сквозь остатки странной тревоги. — По-тевинтерски подло, я бы сказала. — Конечно, моя дорогая, — Дориан кивнул с подчеркнутым достоинством, поправляя воображаемые манжеты. — Натуру не скроешь. Это в крови.       В этот момент за его спиной, в танце теней от костра, мелькнула знакомая фигура. Солас. Как всегда — загадочный, угрюмый и невыносимо прекрасный в своей вечной, безмолвной печали. Он шёл, не глядя по сторонам, погружённый в мысли, которые я пока не могла разделять. — Мне пора, — бросила я, уже поднимаясь с места.       Дориан обернулся, чтобы понять, что привлекло моё внимание. Его глаза на мгновение встретились с уходящей в темноту спиной Соласа, а затем вернулись ко мне. — Кто бы сомневался, — сказал он тихо, без обычной колкости, только со спокойным пониманием.       На мгновение я задержалась. Следовало сказать что-то ещё, какую-нибудь пустую шутку, чтобы эти двое разразились смехом и проводили меня без лишних вопросов. Но рука застыла на краю стола, и новая, леденящая волна тревоги вышибла из меня воздух.       Я рванула прочь, к Соласу. Только он мог помочь, объяснить это липкое, душащее предчувствие. Он самый мудрый из нас, он точно увидит причину. Может, демон охотится за нами? Или Корифей нашёл лазейку в моё сознание и прямо сейчас методично его уничтожает? Я знала, где Солас — у загона, где золотая галла ждала, пока её отведут к сородичам. Эта картинка стояла у меня перед глазами, и когда реальность совпала с ней в точности, под ушами, там где смыкается челюсть, начало жечь огнём. — Что-то случилось, венан? — он выглядел встревоженным и сразу взял меня за руку, но прикосновение не принесло ожидаемого покоя. — Нет, — ответила я, сама удивляясь собственным словам. — Просто… переживала. Не потревожили ли тебя волки или демоны, пока ты бродил в Тени у Храма. — Всё в порядке, — успокоил Солас, и в этот миг галла нежно, с доверием ткнулась мордой в его предплечье.       Я не смогла сдержать улыбки. Это было слишком трогательно на фоне моего внутреннего хаоса. — Кажется, ты ей понравился.       Солас задумчиво хмыкнул, наблюдая за огромными, невинными глазами животного. — Золотые галлы рождают только белых, — тихо произнёс он, больше думая вслух. — Как они не выродились за всё это время? — Ты это… меня спрашиваешь? — удивилась я. Он никогда не задавал таких вопросов, только давал объяснения. — Думал, у долийцев на каждый случай есть своё мнение, — Солас широко улыбнулся, в его интонации зазвучала знакомая, дразнящая дурашливость. — Верно, — ответила я тем же тоном. — Если поделюсь, ты назовёшь тысячу причин, почему я не права? — Конечно, — он шагнул вперёд, и я знала, что сейчас он должен обнять меня, оттого жар у ушей тяжёлым камнем пополз вниз. — Расскажешь, что видел в Тени? — вопрос сорвался с губ поспешно, в отчаянной попытке отсрочить его прикосновение. Это удивило и напугало меня куда сильнее, чем я ожидала.       Он не остановился. Шаг, ещё шаг. Глаза галлы за его спиной вдруг вспыхнули голодным блеском, Тени вокруг начали сгущаться, тягучие и плотные, а огромная статуя Фен’Харела на далёкой горе за его спиной наклонилась, вглядываясь прямо в меня, в самую душу. Страх сам повёл мою ногу и я отступила назад. — Что случилось, венан? — голос Соласа дрожал от напряжения, его руки тянулись ко мне, гибкие и цепкие, как ползучая лоза. — Не прикасайся ко мне!       Крик вырвался сам, хриплый и чужой. Я развернулась и побежала, не разбирая дороги, вглубь равнины, прочь от костров, смеха и его вопрошающего взгляда.       Сквозь ледяную воду, через теснины скал — я бежала, не чуя ног. Лес вставал стеной, поглощая свет костров. В этой мгле всё казалось чужим. Каждый корень — капканом, каждая тень — его рукой. Если бы не провела здесь весь вчерашний день, запечатывая разрыв в глубине рощи, то наверняка разбилась бы о скалу или рухнула в обрыв у разрушенной стены, где должен был гореть завесный огонь. Тишина. Лишь собственное прерывистое дыхание рвалось в этой кромешной мгле. Моё… И ещё чьё-то. Всё внутри дрожало от одной мысли: а вдруг это Солас? Как тогда посмотреть ему в глаза? Как объяснить этот дикий, бессмысленный побег?       Я подняла голову к безлунному небу, отливавшему тревожным изумрудным сиянием, и, опустив взгляд обратно, увидела вдали огонёк. У низкого костра сидел человек. Он поднял голову при моём приближении и тут же опустил её, продолжая заниматься своим делом. Осторожный шаг, другой — галька и ракушки, вымытые речной водой, хрустели под ногами. Он точил наконечник стрелы, движение руки было ритмичным и точным. Эльф, судя по силуэту. И, наверное, из того самого клана. С валласлином Митал на лице. Таким же, какой когда-то был…       Рука сама потянулась ко лбу, к гладкой, чистой коже. Откуда эта мысль? Куда, в самом деле, может деться валласлин?       Эльф даже не шелохнулся, когда я пробежала мимо него к воде. Река была как стекло — гладкая и холодная. В отражении на меня смотрела женщина, чужая, с усталыми глазами и опущенными губами, а главное — без валласлина. Я закрыла глаза, когда непрошеное осознание настигло меня. Жестокая Тень снова играла со мной, хладнокровно и безжалостно, так, как никогда прежде. Тревога отступила, всё стихло, лишь страх едва дрожал где-то в глубине, тонкий, почти неуловимый. Оглянувшись, я убедилась, эльф никуда не исчез. Он всё так же сидел у костра. — Кто ты? — спросила я сквозь сжатые губы.       Он на мгновение замер, едва повернул голову и вновь продолжил своё занятие. — Что ты здесь делаешь? — А ты? — отозвался он. — Ты что, гном, чтобы отвечать вопросом на вопрос?       Он наконец отложил стрелу и поднял на меня задумчивый, оценивающий взгляд. — Никто не приходил ко мне прежде… Фен’Харелу что-то нужно? Или это какое-то испытание? — Испытание? — в голосе моём прозвучала искренняя растерянность. — Пожалуй, нет, — эльф усмехнулся. — Для испытания Солас прислал бы кого-то… поумнее. — Солас? — удивлённо повторила я, и это вызвало у него откровенный смешок. Меня задело другое: он произнёс это имя вслух. Здесь никто не называл его так. Да и сам эльф, кажется, удивился моей фамильярности. — Кто ты? — прищурившись, спросил он теперь уже с настоящим интересом. — Эллана, — я протянула ладонь, вынуждая его встать. — Инквизитор Лавеллан. — Фелассан, — он пожал мою руку, но его пальцы были напряжены, а взгляд настороженным. — Друг Соласа. — Не самый близкий, как понимаю, — моя шутка явно смутила его. — Никогда о тебе не слышала, — поспешно добавила я, смягчая тон. — Он убил меня ещё до вашей встречи, посчитав предателем, — произнёс Фелассан с напускной лёгкостью.       Улыбка мгновенно сползла с моего лица. — Убил? — я осторожно отступила на шаг, не в силах принять столь откровенную ложь. Солас никогда не поступил бы так с тем, кто был ему близок. — Да. Я только что это сказал. — Не слишком ли ты язвителен для мертвеца? — Планирую отточить этот навык до совершенства, пока томлюсь в этой тюрьме. — В тюрьме? — не поняла я. — Серьёзно? — эльф рассмеялся, но в смехе звучала горечь, а не веселье. — Что Солас в тебе нашёл? Знал, что он ценит любопытство, но это… даже для него чересчур. — Это что, древнеэльфийская народная забава — насмехаться и унижать других? — я выдохнула, сдавшись. — Я просто ничего не понимаю… Ты, наверное, дух, который сговорился с Тенью, чтобы надо мной поиздеваться.       Он лишь вопросительно взглянул, приподняв бровь. — Призраков не существует, — пояснила я, как будто это могло что-то прояснить. — Верно. Жизнь эльфу даёт дух, — сказал Фелассан. — И когда тот умирает, дух возвращается в Тень, разорвав все прежние связи с миром. — Он сжал пальцы в замок, костяшки побелели. — Мне надлежало возродиться, утратив личность и память, стать чем-то новым — менее обременённым и, быть может, более счастливым. — Взгляд его уплыл куда-то вдаль. — Но? — я уже знала, что это «но» обязательно прозвучит. — Но Фен’Харел не только мудр, но и горд. Не мог оставить предательство без наказания, — он стал печальным, почти как Солас в минуты редкой, подлинной тоски. — Он совершил это в самой Тени. Избавил моё тело от духа, но заточил то, что от меня осталось, здесь. В одиночестве. — Зачем?       Фелассан, судя по взгляду, счёл и этот вопрос глупым, но всё же ответил. — Может, из-за проваленного задания. А может… он заметил, — его пальцы коснулись завитков валласлина на лбу, — что моя судьба никогда мне не принадлежала.       Горечь в его голосе стала почти осязаемой. — Сколько бы Солас ни настаивал, я отказывался снять валласлин. Митал обещала никогда не вторгаться в наши мысли без позволения. И она сдержала слово. До самого дня моей смерти. Теперь я свободен от её воли. И, оглядываясь назад, понимаю: она никогда и не приказывала. Её слова не были отравлены жестокостью, в отличие от других эванурисов. И оттого было ещё сложнее — где кончались её желания и начинались мои? Чьи мечты рождались в моей голове?       Он усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья. — Наверное, я ни дня не служил Соласу верой и правдой. Откуда мне знать.       Кроны деревьев вдруг заходили ходуном, хотя ветра не чувствовалось, лишь ледяной, пронизывающий холод, сжимающий лёгкие. Фелассан нервно оглянулся, его взгляд метнулся к каждому шевелящемуся кусту, каждому шороху в темноте, и он сделал несколько осторожных, крадущихся шагов вперёд. Я не могла оторвать от него взгляда. Это игра Тени. Солас не способен на такую жестокость, это не в его природе. Он никогда не был таким. — Тебя он послушает? — Фелассан почти кричал, заглушая нарастающий рокот. — Разве он слушает кого-то? — Но выслушает? — с надеждой спросил он.       Я только осторожно кивнула, хотя не была уверена в том, что у меня будет возможность выговориться.       Костёр погас с глухим шипением, и мрак, густой и внезапный, стёр его черты. Лишь глаза продолжали отсвечивать в темноте изумрудным светом. — Митал, которую он знал, исчезла, — прошептал Фелассан уже вплотную, его пальцы впились мне в плечи. — Она мыслит теперь только о расплате, о мести, свидетелем которой станет весь мир, и ей нужны эванурисы — все до единого, живые!       Его голос дрожал, срываясь на хрип. — Что бы Солас ни делал, какой бы путь ни избрал, мать помешает ему, как мешала до этого. Завеса падёт лишь тогда, когда он возродит их всех, но это её цель, а не его. Веками она собирала их души с мёртвых архидемонов не для того, чтобы вернуть утраченное, как верит Солас. Она жаждет возмездия. Этого нельзя допустить. Она так же опасна, как и остальные. — Почему? — сорвалось у меня, и мой собственный голос прозвучал тонким, чужим эхом в этой внезапной тишине. — Потому что Солас тоже виновен, — прошептал Фелассан. — Все виноваты. Каждый.       Он замолчал. Его хватка ослабела, пальцы разжались, глаза, ещё мгновение назад пылавшие тревожным зелёным, вдруг потухли, стали пустыми и тёмными. — Он идёт, — выдохнул Фелассан.       И в тот же миг его глаза вспыхнули вновь — но теперь это был холодный, бездушный, знакомый до боли завесный огонь. В его отсвете черты смуглого эльфа поплыли, изменились, и на меня уже смотрел не Фелассан, а разгневанный Солас.       Я отшатнулась. Сомнение впилось в сердце ледяным крюком. Если это игра Тени, способна ли она на обман такой чудовищной убедительности? — Эллана, — произнёс Солас твёрдо и безжизненно. — Солас? — неуверенно откликнулась я, всё ещё пытаясь разобрать в чертах передо мной знакомые линии.       Он прищурился, его рука потянулась к моей, намерение ясное и не допускающее отказа. Я дёрнулась назад ещё до того, как пальцы коснулись моей кожи, движимая слепым инстинктом. — Почему ты постоянно ищешь приключений? — он улыбнулся, но улыбка была плоской, натянутой маской, и я слишком отчётливо видела каждую фальшивую морщинку у глаз.       Прежде чем я смогла ответить, он резко схватил меня за руку и потянул к себе с такой грубой силой, что мир накренился, и я едва удержала равновесие. Всё тело, каждый мускул взревел одним требованием — бежать. Но бежать было некуда. Кругом лишь непроглядный мрак, и он. — Солас! — вскрикнула я, когда его рука сдавила сустав снова, выворачивая руку. — Мне больно! — У меня нет времени на разговоры, венан.       Его голос звучал ровно, без злобы, стало ещё страшнее. Он заломил мне руку, повернув ладонь к земле, и противиться этой безжалостной силе стало невозможно. Я рухнула. Колени ударились о камни — тупой, сокрушающий удар, от которого свело живот. Сквозь ткань проступила влага: то ли роса, то ли кровь. Подняв голову, я встретила его взгляд и не увидела в там ни капли Соласа. Только чистую, безличную, звериную жестокость. — Прости, — сказал он, без тени сочувствия или сожаления. — Мне жаль, что ты заставила это сделать.       Что-то хрустнуло в запястье и боль яркой вспышкой ослепила. И прежде чем я успела сомкнуть веки, его пальцы коснулись моего лба.