flawless

***

Fontaines d.c. - “I love you”

Они вернулись на базу следующим вечером. Уснули как всегда в обнимку, в одной кровати, их тела нашли друг друга в темноте с привычной, слепой точностью: Лэйн уснула, прижавшись к плечу Донован, а женская рука, тяжёлая и тёплая, лежала на её талии. Донован проснулась первой, как всегда. Её внутренние часы, настроенные на бесшумный режим, вывели её из сна без резких движенй, лишь с постепенным осознанием реальности. Первым делом — слух: ровное, глубокое дыхание у неё под ухом. Затем — осязание: тепло Лэйн, прижатой к ней, ритмичный подъём и опускание её рёбер под ладонью. И только потом пришло ощущение тишины. Не просто отсутствия звука, а особой, плотной тишины, которая бывает только рядом со спящим человеком. Любимым человеком.  Она лежала неподвижно, впитывая это, давая сознанию полностью всплыть. Но что-то было не так. Она поняла это не сразу. Рука Лэйн не обнимала её. Обычно, даже во сне, та как-то ухитрялась держаться за неё — рукой на её руке, или пальцами, запутавшимися в её ночнушке. Сейчас её рука лежала свободно, ладонью вверх на матрасе между ними. Небольшая тревога, острая и холодная, как укол иглы, кольнула её под рёбра. Ничего страшного, конечно. Просто глубоко спит. Но её тело отреагировало раньше разума. Она осторожно, чтобы не разбудить, приподнялась на локте и заглянула в лицо Лэйн. Та спала на спине теперь, её лицо, озарённое тусклым светом, было расслабленным, губы чуть приоткрыты. Ни тени гримасы боли или напряжения. Просто глубокий, мирный сон. Медленно, контролируя каждый сантиметр движения, Донован и перевалилась через неё, опускаясь всем своим весом сверху, чтобы их тела соприкоснулись по всей длине. Она взяла её лицо в свои ладони — жест был одновременно и нежным, и властным, и фиксирующим. Кожа под её пальцами была тёплой от сна, бархатистой. — Солнце, просыпайся, — её голос прозвучал тише шёпота, ласково и настойчиво, как первая полоска света на горизонте. Лэйн зажмурилась сильнее, её брови слегка сдвинулись. И тогда Донован наклонилась, и её губы, сухие и мягкие, коснулись её лба. Поцелуй был лёгким, но в нём была вся сила её утреннего присутствия. Лэйн открыла глаза. Мир сначала был размытым, затем сфокусировался на знакомом силуэте, нависшем над ней. Красивые голубые глаза, уже ясные и наблюдательные, смотрели на неё без привычной остроты, а с какой-то новой, спокойной нежностью. На губах Донован играла та самая, редкая, чуть смущённая улыбка, которая появлялась только здесь, наедине. Серебряные волосы, обычно безупречные, были чуть растрёпаны, несколько прядей выбились и мягко падали на её щёки и лоб. А потом пришли ощущения тела. Приятная, желанная тяжесть женщины на себе, распределённая по груди, животу, бёдрам. Таз Донован мягко, но ощутимо впивался в её собственный, создавая точку сладкого, сонного давления. Их груди соприкасались через тонкие ткани их домашней одежды, и это простое прикосновение заставило сердце Лэйн сделать ленивый, но громкий удар. — Доброе утро, — тихо проговорила Лэйн, её голос был хрипловатым от сна, но в нём уже звенела тихая, безудержная радость. Донован сместила вес, опустившись чуть ниже, чтобы лучше чувствовать каждую линию тела под собой, и снова приникла губами к её коже — на этот раз к уголку рта, затем к щеке, медленно продвигаясь к виску. Каждый поцелуй был медленным, осознанным, будто она заново наносила свои печати на девушку, которая уже безоговорочно принадлежала ей. — Ты не обнимала меня, — произнесла она наконец, её слова были приглушённым шёпотом в волосах Лэйн. В этом не было упрёка, только констатация странного, непривычного факта, который её подсознание отметило как нарушение протокола. Лэйн, чьё сознание теперь окончательно прояснилось, уловила эту нотку. Она подняла руки и обвила ими её спину, ладони легли на лопатки, чувствуя под тонким хлопком силу знакомых мышц. — Прости, — прошептала она. — Наверное меня очень разморило. Так глубоко спала, что даже руки отключились. Донован приподнялась, чтобы взглянуть ей в лицо. В её глазах мелькнуло что-то серьёзное, аналитическое. — Голова не болит? — спросила она прямо, опуская ладонь ко лбу Лэйн, как бы проверяя температуру, хотя знала, что причина может быть не в ней. — Нет, — Лэйн покачала головой, и улыбка озарила её лицо, делая его по-детски беззаботным. — Совсем. Тишина внутри. Донован опустила голову и прижалась лбом к её плечу, глубоко, почти с облегчением выдохнув. — Хорошо, — просто сказала она, и в этом одном слове был целый мир — и профессиональное удовлетворение, и что-то глубоко личное. Она не двигалась несколько мгновений, просто дыша её запахом — смесью её шампуня, её собственного, неуловимого аромата и чистоты постельного белья. Затем её рука, лежавшая между ними, скользнула под край майки Лэйн. Пальцы, тёплые и уверенные, легли на её живот, ладонь полностью накрыла его. — А здесь? — спросила Донован, её голос прозвучал приглушённо от того, что её лицо было скрыто. — Не болит? Не тянет? Вопрос был чисто медицинским, потому что вернувшись на базу Лэйн с таким разочарованием обнаружила, что у неё начались месячные, будто этой участи можно было избежать, но у неё не получилось. Но обстановка сейчас и поза Донован сверху делали этот вопрос невыносимо интимным. Лэйн вздохнула, чувствуя, как под её ладонью мышцы непроизвольно напрягаются и расслабляются. — Немного, — снова ответила она, и её голос дрогнул. — Но всё в порядке.  Донован кивнула, её макушка потерлась о её подбородок. Её пальцы начали медленно, почти гипнотически водить по её животу, просто утверждая контакт, успокаивая. — Сегодня снова к «Книге»? — спросила она уже шёпотом, и в её тоне появилась знакомая, стальная нотка, но на этот раз она была направлена не на Лэйн, а на сам предмет разговора. — Ллойд сказал, что да, что перерыв затянулся. Ладонь Донован на её животе на секунду замерла, пальцы слегка вжались в кожу. — Ладно, — отрезала она, и в этом слове была не покорность, а холодное, беззвучное решение. — Но не больше двух часов подряд. И ты идёшь ко мне после, на осмотр. Независимо от самочувствия.  Это был уже не вопрос и не предложение. Это был протокол, установленный старшим по званию в их личном, хрупком мирке. И Лэйн, которой всегда претил чужой контроль, сейчас почувствовала лишь глубочайшее облегчение. Кто-то сильный взял на себя ответственность за её лимиты. Кто-то, кому она безоговорочно доверяла. — Хорошо, — тихо согласилась она, её руки на спине Донован сжали ткань ночнушки. — Давай вставать, — продолжила Донован, наконец поднимаясь и отрываясь от неё, чтобы снова посмотреть ей в глаза, — Завтрак. Потом работа... А потом... — она сделала паузу, и в её взгляде вспыхнула знакомая, тёплая искорка, — потом увидимся.  Она соскользнула с неё, вставая с кровати с привычной, экономной грацией, но её рука потянулась назад, к Лэйн, в немом приглашении следовать за ней. В новый день, который уже не казался таким мрачным, потому что в нём были чёткие границы, тяжёлая работа и это твёрдое, любящее обещание в конце.

***

После тихого и непринуждённого завтрака в столовой, где их ноги под столом находили друг друга, они разошлись по своим рабочим местам. Воздух в коридоре, обычно давящий своей стерильной безликостью, сегодня казался Лэйн просто нейтральным пространством, туннелем, ведущим из одной точки её мира в другую. В своей каморке она приступила к «Книге». Пергамент лежал перед ней, древние символы, казалось, смотрели на неё с немым вызовом. Но что-то изменилось. Прежняя пустота, леденящий ужас, что подползал от этих страниц, отступил. Он не исчез — она чувствовала его холодное дыхание на периферии сознания, — но между ней и этим древним кошмаром теперь стояла прочная, тёплая стена. Её мысли волей-неволей возвращались к утру. К весу на себе, к ладоням на щеках, к этому низкому, хриплому голосу, произносящему «солнце». Она ловила себя на том, что улыбается пустому столу, и щёки её розовели.  Работа шла. Слова поддавались расшифровке, грамматические конструкции выстраивались в логические цепочки, но процесс больше не напоминал медленное утопление в чужом, враждебном разуме. Это был сложный, отвратительный пазл, который нужно было собрать, и не более того. Потому что она знала — совсем скоро, через несколько часов, дверь откроется, и там будет она. С холодным, оценивающим взглядом, который тут же смягчится, едва заметив её. С точными руками, которые проверят её пульс, температуру, а потом, возможно, просто обнимут. Здесь, в этом аду из бетона и тайн, был человек, который её любит. И думает о ней. Это знание было тихим, постоянным гудением на фоне, как работа сердца, и оно делало всё выносимым. Часы тянулись, но уже не с той мучительной, растягивающейся бесконечностью. Голова начала отзываться привычной, тупой болью где-то в глубине, за глазами, но это была просто усталость, а не проникновение. И когда на экране её телефона, всегда лежавшего в беззвучном режиме, резко вспыхнуло короткое, яростное оповещение, она даже вздрогнула от неожиданности. Сообщение от Донован. Просто смайлик: «😠». И больше ничего. У Лэйн вырвался сдавленный смешок, странный звук в тишине, полной небесной тьмы. Сердце ёкнуло от чего-то тёплого и острого одновременно. Три часа. Она просидела три часа. Нарушила договорённость на целый час. Она не стала ничего отвечать. Просто быстро, сложила свои заметки, закрыла книгу и встала. Тело заныло от долгого сидения, голова гудела, но внутри была странная, почти ликующая лёгкость. Она шла по коридорам словно опаздывала на свидание. Шаг её стал увереннее, прямее. Подойдя к знакомой тяжёлой двери лаборатории сектора «Б», она на мгновение задержалась, сделала глубокий вдох, сгоняя с лица остатки напряжённой сосредоточенности. Затем нажала кнопку звонка. Шипение гидравлики, щелчок замка — и дверь отъехала в сторону. Лэйн толкнула тяжёлую дверь, уже готовясь встретить знакомую стерильную тишину и одинокую фигуру у терминала. Вместо этого её встретил яркий, слепящий свет операционных ламп и… незнакомая женщина.

Ночные снайперы - “31-я весна”

Не Донован. Молодая девушка в таком же белом халате, с защитными очками, поднятыми ко лбу. Мулатка, с открытым, милым лицом, тёплыми карими глазами и пышной шапкой чёрных кудрей, собранных в небрежный хвост. Эмма. Лэйн знала это имя из редких, скупых комментариев Донован — «ассистентка, не идиотка, работает с препаратами». Но видела её впервые. И почему-то именно к ней относилась с настороженностью. Эмма оторвалась от пробирки, которую держала в зажиме, и её взгляд, сначала рассеянный, мгновенно сфокусировался на вошедшей, став оценивающим. Лэйн почувствовала себя нарушителем, внезапно оказавшимся на чужой, тщательно охраняемой территории. — Ты здесь работаешь? — нахмурилась девушка, её голос прозвучал скорее как вызов, чем как вопрос. В нём не было открытой грубости, но была профессиональная холодность, резкая граница между «своими» и «чужими». Лэйн, слегка ошарашенная, машинально прикрыла за собой дверь. — Нет. Я к профессор Донован, — ответила она, стараясь, чтобы её собственный голос звучал ровно, но внутри уже зашевелилось раздражение. Утренняя лёгкость испарилась, сменившись знакомым желанием сжаться и исчезнуть. Эмма медленно, демонстративно поставила пробирку в штатив и скрестила руки на груди. Жест был универсальным и недвусмысленным. — У тебя есть пропуск? Здесь нельзя находиться просто так, потому что вздумается. Она тебя лично вызвала? — тон стал ещё суше. Вопрос о «вызове» прозвучал особенно ёмко — не «пригласила», не «ждёт», а именно «вызвала», как пациента или подчинённого. Лэйн почувствовала, как по спине пробежали мурашки от нарастающей неприязни. Она видела этот тип — ревностно охраняющий свою значимость через контроль доступа к «важным персонам». — Лично, — выдохнула она, и её ответ прозвучал уже без тени теплоты, обрубком. Эмма пожала плечами в преувеличенно безразличном жесте, но её карие глаза внимательно, почти пристрастно скользили по лицу и одежде Лэйн, выискивая слабину, несоответствие. — Ну, сиди жди. Профессор занята. Хотя не думаю, что тебе на самом деле можно здесь находиться, — она бросила это как бы между делом, уже поворачиваясь обратно к столу, но каждое слово было отточенным уколом. Пассивная агрессия висела в воздухе густым, осязаемым туманом, и Лэйн, чья работа заключалась в чтении скрытых смыслов, уловила её мгновенно и целиком. Гнев, острый и неожиданный, вспыхнул у неё в груди. Это была реакция на посягательство на её единственное безопасное место — на её связь с Донован. — А я не думаю, что это твоё дело, — выпалила она, и её голос, обычно такой тихий, прозвучал резко и чётко, нарушая гул вентиляции. Эмма обернулась снова, теперь уже с явным, нескрываемым раздражением. Маска профессиональной холодности дала трещину. — Ещё как моё, когда дело касается лаборатории и безопасности процессов. А вот твоё присутствие мне непонятно. Ты мешаешь работе, — она бросила взгляд на свои пробирки, как бы указывая на истинную ценность, которой грозила незваная гостья. — Ничего я не мешаю! Я вообще не к тебе пришла! — голос Лэйн сорвался, выдавая злость, которую она так старалась контролировать. Она стояла, сжав кулаки по швам, чувствуя, как жар стыда и гнева разливается по щекам. Всё было испорчено. Весь этот хрупкий, прекрасный день. И в этот момент, как по сигналу, с шипящим звуком раздвижной двери открылся проход из внутренней, изолированной лаборатории. В проёме, залитая светом из-за спины, появилась Донован. Её лицо было обычной каменной маской, но глаза, холодные и острые, мгновенно оценили ситуацию: напряжённую позу Лэйн, скрещенные руки и выражение лица Эммы. — Что такое? — спросила профессор. Её голос, ровный и безразличный, как сталь, разрезал натянутое молчание. Эмма, тут же сменив выражение на более почтительное, но с сохранившимся налётом обиды, жестом указала на Лэйн. — Разве ей можно сюда? Она утверждает, что вы её вызвали, но пропуска я не видела. Протоколы… — Да, — Донован перебила её, не повышая тона, но одним этим словом поставив точку в дискуссии. Её взгляд скользнул с ассистентки на Лэйн. — Лэйн, проходи. Лэйн, всё ещё взвинченная, прошла мимо Эммы, чувствуя на себе её колючий, неодобрительный взгляд. Она с трудом сдержала желание бросить ей что-нибудь колкое в ответ, но присутствие Донован действовало как ледяной душ. Профессор, не удостоив ассистентку больше ни взглядом, ни словом, направилась к своему рабочему столу. Эмма, слегка покраснев от досады, развернулась и с преувеличенной сосредоточенностью вернулась к своим пробиркам, но её спина выражала обиженное недоумение. Лэйн опустилась на высокий табурет напротив. Донован уже открывала небольшой чемоданчик, доставая знакомый флакон с фосфоресцирующей зелёной жидкостью. Её движения были выверенными, быстрыми, полностью поглощёнными задачей. Она набрала препарат в шприц, выпустила пузырёк воздуха — всё это в полной тишине, нарушаемой лишь отдалённым гулом оборудования и приглушёнными звуками работы Эммы в дальнем конце зала. Лэйн молча подняла рукав, обнажив бледную кожу плеча. Она смотрела на Донован, пытаясь уловить в её сосредоточенном лице хоть намёк на утреннюю нежность, отголосок той самой улыбки. Но профессор была серьёзна. Её лицо отражало только чистое, отрешённое внимание к процедуре. Ничто не выдавало того, что между ними что-то есть. Холодная ватка со спиртом коснулась кожи, резкий запах ударил в нос. Донован взяла шприц. Её пальцы, в тонких латексных перчатках, сомкнулись на цилиндре с безупречной, безличной точностью. Быстрый, острый укол, лёгкое жжение, расползающееся под кожей по мере введения зелёной жидкости. Всё заняло секунды. — Как голова? Реакция на книгу? — спросила Донован, уже утилизируя шприц в специальный контейнер. Её голос был ровным, профессиональным.  Лэйн прижала ватку к месту укола, ощущая пульсацию крови под пальцами. — Не болит. Напряжение чувствуется, но совершенно не такое, как было раньше. Сейчас легче. Терпимо, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал так же ровно и деловито. Она не стала жаловаться на испорченное настроение, на колкость в голосе ассистентки. Это не входило в протокол осмотра. Донован кивнула, делая короткую пометку в электронной карте на планшете. Затем её взгляд на мгновение оторвался от экрана и встретился с взглядом Лэйн. Её губы, обычно плотно сжатые, сложились в кривую, чуть виноватую, почти извиняющуюся улыбку. Она чуть шире раскрыла глаза — едва уловимый, но абсолютно понятный для Лэйн жест. В нём читалось: «Вижу. Понимаю. Сейчас не можем. Позже». Это был весь диалог, на который можно было рассчитывать сейчас здесь. И Лэйн поняла.  Донован запустила руку в карман халата, достала свой телефон и положила его на стол между ними, экраном вверх. Девушка поняла намёк.  Лэйн кивнула, один раз, коротко. Она поднялась с табурета, задергивая рукав. Её движения уже были спокойными, без тени прежнего раздражения. — Хорошего дня, профессор, — сказала она, и в этих формальных словах прозвучала тихая благодарность и полное понимание. Донован в ответ лишь слегка склонила голову, её взгляд уже был прикован к планшету. Лэйн вышла из лаборатории, и дверь закрылась за ней с мягким, но окончательным шипением. В коридоре она остановилась, прислонившись к прохладной стене, и закрыла глаза. На плече она всё ещё чувствовала лёгкое жжение от укола, а в голове стоял тот взгляд — извиняющийся, понимающий, любящий. Этого было достаточно. Более чем достаточно, чтобы стряхнуть с себя остатки досады и с лёгкостью пойти дальше по своим делам, уже в предвкушении того самого «позже», которое теперь было таким же твёрдым обещанием, как и всё, что исходило от Донован. Атмосфера в лаборатории после ухода Лэйн не просто сгустилась — она превратилась в едкий, статичный туман, в котором каждое движение было чревато разрядом. Эмма, склонившись над микроскопом, первая нарушила гнетущее молчание. Её голос прозвучал нарочито ровно, с фальшивой лёгкостью, за которой скрывалась сталь. — Предупредите девочку, чтобы не захаживала сюда слишком часто. А то вдруг тоже влюбится, а вы ей сердце разобьёте. Она не обернулась, продолжая смотреть в окуляр, но каждое слово было отточенным лезвием, брошенным в спину. Донован, изучавшая данные на экране, не шелохнулась. Только её челюсть слегка хрустнула.  — Закрой рот, — выдохнула она. Фраза была тихой, плоской, лишённой эмоций, но от неё воздух в комнате будто вымерз. Эмма фыркнула, наконец отрывая взгляд от линз. Её карие глаза, обычно тёплые, сейчас блестели холодным, колючим удовлетворением. — Она выглядела озабоченной. Да и с каких пор вы лично делаете какие-то уколы сотрудникам из других департаментов? Не в вашем стиле играть в медсестру. — Это просьба Ллойда, — голос Донован был стальным, отрезающим путь для дальнейших расспросов. — Она работает с такой же небесной структурой, что и я. Я просто колю ей то же, что и чёртову ангелу, чтобы она могла работать. Чтобы её мозг не расплавился от контакта. Это необходимость, а не прихоть. Она произнесла это, глядя прямо перед собой на монитор, но каждое слово было шипом, направленным в сторону Эммы.  — Понятно, — протянула Эмма, и в этом «понятно» было всё, кроме понимания. — Но вы её предупредите. Что можете воспользоваться и бросить. Как заведено. — Последние два слова она бросила уже откровенно язвительно, сбрасывая маску нейтралитета. В висках у Донован застучало. Кровь, всегда такая холодная в венах, будто закипела, ударив в голову густым, раскалённым приливом. — Ты успокоишься когда-нибудь? — её голос приобрёл опасную, шипящую твёрдость. — Это было полгода назад. Уже можно было смириться. Или уволиться. Она произнесла это, не глядя на неё, но каждый слог висел в воздухе, как приговор. На столе Донован тихо завибрировал телефон, осветившись вспышкой уведомления. Она проигнорировала его, даже не отвела взгляда. — Буду я ещё увольняться из-за тебя, — фыркнула Эмма, и её голос дрогнул, выдавая накопившуюся обиду. — Ой, простите. Из-за вас. Может, потому что мне до сих пор неприятно. До сих пор противно. — Я уже извинилась, — Донован резко повернула к ней голову, и её голубые глаза, обычно такие ясные, были теперь чёрными от сдержанной ярости. — Если ты не можешь с этим справиться, это не моя проблема. Ты целых три месяца держалась, что теперь изменилось? Она вскинула брови в вопросе, который не требовал ответа. Они по-прежнему не смотрели друг другу в глаза — их взгляды скользили где-то рядом, будто боясь прямого столкновения, которое могло всё испепелить. — Слишком часто вижу эту девочку с вами. Вот и всё. Чувство несправедливости, знаете ли, — Эмма выпрямилась, её руки упёрлись в столешницу. — Может, вы и не спите, конечно, я не знаю. Но выглядит… умилительно. Это было уже слишком. Грань, за которой профессиональные обиды перетекали в личную, ядовитую злобу. — Просто прими уже, что ты мне не нравишься. Я больше не хочу об этом, — выдохнула Донован, и её пальцы с силой прижались к переносице, будто пытаясь сдержать начинающуюся мигрень. Голос её сорвался, став низким и хриплым от напряжения. — Тогда не надо было со мной спать! — выкрикнула Эмма, её сдержанность лопнула. В её голосе прозвучала и боль, и унижение, и злость, которую она копила все эти месяцы. Тишина, наступившая после этих слов, была оглушительной. Она повисла, густая и тяжёлая, как свинец. — Сука, как же ты меня достала уже…, — произнесла Донован на удивление тихо, но каждое слово было отчеканено изо льда и ненависти. — Работай молча. Будь добра. В этот момент телефон на столе снова вспыхнул и завибрировал, настойчиво, назойливо. Эмма, бледная от вспышки гнева, с горькой усмешкой кивнула в его сторону. — Не она, часом, пишет? — её тон был ядовито-сладким, последней каплей, переполнившей чашу. Донован не выдержала. Её рука со всей силы ударила по столу. Глухой, оглушительный удар заставил вздрогнуть пробирки в штативе. Она вскочила, сгребла телефон со стола так, будто хотела раздавить его в ладони, и, не говоря больше ни слова, длинными, яростными шагами вышла из лаборатории. Дверь захлопнулась за ней с таким грохотом, что стеклянная дверца одного из шкафов звонко задребезжала. Эмма осталась сидеть одна посреди ярко освещённого, стерильного зала. Дрожь в её руках была уже не от гнева, а от опустошающей, ледяной пустоты, которая накатила следом за вспышкой. Донован шла по коридорам быстрыми, отмерянными шагами, её каблуки отбивали резкий, неумолимый ритм по бетону. Каждый удар отдавался в висках, совпадая с бешеным стуком сердца. Воздух в лёгких казался раскалённым, обожжённым ядом только что сказанных слов. Ей нужно было увидеть. Убедиться. Не телефонный экран с текстом, а живое, настоящее лицо, которое не имело ничего общего с той ошибкой, что осталась позади. Она почти вышибла дверь в лингвистический сектор, и лишь когда её взгляд упал на знакомую, сгорбленную над столом фигуру, что-то внутри сдало. Спазм в груди ослаб, выпуская сдавленный, тяжёлый выдох, который она не осознавала, что держала. Здесь. Она здесь.  Лэйн повернула голову, её зелёные глаза отразили удивление, а затем мгновенную, беззвучную тревогу. Донован уже была рядом, захлопывая дверь одним резким движением, отсекая весь внешний мир. Она положила ладони ей на плечи — жест был почти властным, необходимым, чтобы ощутить под пальцами твёрдую, реальную плоть. Плечи Лэйн были напряжены, каменные от часов сидения. Донован выдохнула снова, на этот раз сознательно, и выпрямив спину Лэйн, начала массировать, её пальцы с силой вдавливались в узловатые мышцы, разминая зажимы у основания шеи, спускаясь к лопаткам. — Всё хорошо? — голос Лэйн прозвучал приглушённо, полный заботы, а не страха. — Нормально, — выдохнула Донован, сосредоточившись на работе рук, на этом простом, осязаемом способе дать выход напряжению. — Эмма сегодня не в настроении. Не бери в голову. Её слова звучали ровно, но под ними бушевала ярость на саму ситуацию, на эту ненужную сложность, вплетавшуюся в их и так хрупкий мир. — Хорошо, — Лэйн замолчала на секунду, давая Донован растворять физическое напряжение. Но мысленное оставалось. — Кто ещё не должен знать о наших отношениях? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально, просто для информации, но лёгкая, чуть сдавленная нотка выдавала тревожность.  Руки Донован не прекратили движения. Массаж стал чуть глубже, настойчивее. — Я просто не хочу кричать об этом на каждом углу. Мало ли какие проблемы могут появиться. И Ллойд, между прочим, в курсе, — она сделала паузу, её пальцы нащупали особенно тугой узел у позвоночника и задержались на нём. — Тебя это напрягает? — Нет, я всё понимаю, — тихо ответила Лэйн, и её плечи под руками Донован слегка опустились. — Просто она так говорила… будто ревновала. Или будто я какая-то второсортная в вашей священной лаборатории. Слова, тихие и уязвимые, повисли в воздухе. Руки Донован на её спине замерли. По её собственной спине пробежала холодная, отчётливая волна мурашек. Она не должна знать. — Солнце… — голос Донован прозвучал ниже, мягче, с той самой нотой, которая была предназначена только для Лэйн. Девушка повернула к ней голову, и их взгляды встретились. Донован уже наклонялась к ней, закрывая собой тревожный мир за спиной. — Не обращай внимания, — прошептала она, и в этом шёпоте была вся твёрдость и ласка, на которую она была способна. — Я рада тебя видеть у себя в любой момент. И я даже настаиваю на этом. Просто на людях держим дистанцию. Это защита. Для нас обеих. Она видела, как в зелёных глазах Лэйн происходит борьба — между пониманием логики и уколом обиды. И тогда Донован сказала самое простое и самое важное, стирая все сомнения одной фразой: — Я тебя люблю. Слова, вырвавшиеся без прикрас, без оговорок, прозвучали как окончательный вердикт. Взгляд Лэйн смягчился, в нём растаяла последняя тень недоверия, уступив место тёплому, безоговорочному принятию. Донован наклонилась ниже. Её пальцы мягко, но уверенно взяли Лэйн за подбородок, приподнимая его. Пространство между ними исчезло, и они соединились в поцелуе. Губы Донован прижались к её губам с такой сосредоточенной, почти отчаянной интенсивностью, будто она хотела через это прикосновение передать всё, что не могла выразить словами: «Ты моя. Ты здесь. Всё остальное — шум». Её рука снова легла на шею Лэйн, пальцы впились в кожу у затылка, владеюще, утверждающе. Поцелуй был долгим, глубоким, полным немого обета и того тихого, безоговорочного успокоения, которое могла дать только эта близость — когда весь безумный мир за дверью отступал, оставляя лишь тепло друг друга и этот простой, непреложный факт: они вместе.