tua maxima culpa

Глеб вылетает в коридор, следом за ним — Серафим, взлохмаченный и яростный. Викторов отходит на несколько шагов, вытягивает руку перед собой, выставляет ладонь, не позволяя подойти ближе — у него заплаканные глаза и раскрасневшееся лицо, растрепанные кудри, которые хочется пригладить рукой, а его самого спрятать. Но Он только наблюдает. В целом, все, что Он может — лишь наблюдать, безмолвно, тихо, сквозь зеркало, прижимая несуществующие иллюзорные пальцы к стеклу с той стороны. Обычно и этого достаточно, очень долго было достаточно, но сейчас, когда Он смотрит, как кричит Глеб, что-то внутри меняется, трескается надломлено, и сильнее всего в тот момент, когда Серафим грубо хватает чужое запястье. — Успокойся и объясни нормально, что тебе, блять, опять не так! На это уже невозможно смотреть. Он не понимает, как из раза раз в раз можно снова подпускать к себе человека, который портит, портит, бесконечно портит твою жизнь, причиняя боль, когда даже просто наблюдая со стороны терпеть это уже невозможно. Но Глеб терпит, сносит обиды, крики, ругань, прощает злые слова, глотает оскорбления, и уже на следующий день снова ластится, подставляется под руки Серафима, тает от тембра голоса, внимает всему, что тот скажет, будто все, из-за чего Глеб ревел еще ночью обнуляется за одни лишь красивые глазки напротив. Он не понимает, почему так, в чем тайна, где зарыт секрет? Со временем приходит к выводу, что дело в оболочке, потому что как по-другому? Серафим не извиняется никогда, не успокаивает, доводя до истерики, не меняет поведение, делая одно и тоже, даже если эти поступки раз за разом приводит к скандалу. Глебу ведь не нужно многого с виду: только, чтобы обнимали, мазали губами в щеку, и говорили всякую ерунду, не повышая тон. Так легко, что иногда кажется, что Он справился бы с заботой о Викторове даже лучше этого глупого человека. — Пошел ты, тебе нет смысла объяснять одно и тоже, из раза в раз, снова и снова, ты, ублюдок, человеческую речь походу вообще не понимаешь! Отпусти. Отпусти, бля, говорю! Глеб в коридоре пытается вырвать руку, но Серафим лишь дергает его на себя, заставляя подойти почти вплотную. Викторов матерится громко, дергается, словно в припадке, называя Серафима последними словами, замахивается по лицу, но бить не решается, и Сидорин отпускает все же, устав это слушать, видимо. Ругается в ответ, громко и зло, но если в истерике Глеба боль и бессильная усталость, то из уст Серафима сочится лишь ядовитая ненависть. Глеб тяжело дышит, смотрит, как тот надевает кроссовки, накидывает ветровку и выходит прочь. Перед тем, как громко хлопнуть дверью, Серафим оглашает: — Надеюсь, когда вернусь, ты успокоишь уже свою шизу, бля! Дверь закрывается. — Пошел нахуй, уебан! — взрывается Глеб, но достается этот крик уже пустоте. Викторов остается один посреди квартиры, застыв в середине пустой прихожей, сжимает кулаки бессильно, хлюпает носом — а затем опускается медленно на пол, скручивается, сворачивается клубком, скукоживается, словно становясь меньше, и воет, громко воет навзрыд. Он смотрит на это, касается пальцами стекла, и чувствует, чувствует отголоски чужой боли, обиды, не понимания, почему все так? Что Глеб сделал, чтобы заслужить это дерьмо? И Он тоже не может понять, почему. Не может, жалеет, правда жалеет, но питается этими эмоциями, поглощает их себе, и их так много, так хорошо, так… Время снова путается, и Он не может сказать, сколько прошло: час, несколько или вовсе сутки, с человеческим временем всегда так сложно, особенно, когда такая эйфория от сытости, от того, что внутри больше не так пусто… но вот Глеб встает, отскребает себя от пола и уходит дальше, вглубь квартиры, теряется из зоны видимости зеркал шкафа-купе. Но Он знает, догадывается, куда перешел Глеб: ориентируется споро, меняет местоположение и застывает уже в другом зеркале, смотрит на плитку ванной комнаты, как набирается вода в ванне, следит, как ведет Викторов голыми плечами, сняв футболку. Рассматривает татуировки, изгиб поясницы, россыпь едва заметных пятен на бледной коже — Глеб скидывает вещи на стиральную машину, и поворачивается лицом к зеркалу, не замечает пристального взгляда с другой стороны, присаживается на корточки, роется в ящике под раковиной, чтобы выудить оттуда едва заметный осколок. Несуществующие бабочки в Его несуществующем желудке разлетаются мгновенно, расправляя крылья в приятном волнении. Глеб погружается в воду, откидывается на бортик ванной спиной, вытягиваясь, раскидывает руки, крутит в пальцах треугольный кусочек зеркала, смотря на него опустевшим, опустошенным взглядом, а затем сильнее давит подушечкой пальца на острый край, до выступившей на коже капли крови. Глеб морщится, разглядывая крошечную точку, но недостаточно внимательно, ведь даже не замечает, как впитывается в стекло часть красного, как от предвкушения уже другое зеркало напротив слегка рябит, словно потревоженная вода в реке. Глеб не замечает. Он смахивает слезы с ресниц, перехватывает удобнее осколок и ведет по телу до выступающей крови, до почти незаметных белых полос, но никогда — до по-настоящему несходящих уродливых шрамов. Лишний раз не палится. Кровь впитывается в зеркало, пачкает воду, превращая ту в красный бульон, мешается с текущими по щекам слезами, когда Глеб ныряет почти с головой в холодную воду, пока Викторов, наконец, не останавливается, бессильно растекаясь бесформенной, бескостной кучей мяса. Он втягивает в себя глебову кровь, через нее ощущая чужой мир острее, и дуреет, кажется, на мгновение, так сильно, что ощущает не существующим телом холодную воду. Это по-особенному неприятно, но даже ощущение этого неудобства хочется запомнить, запечатлеть в себе как что-то, чего раньше прочувствовать Он не мог. Но кровь исчезает, впитывается, и ощущение, вся его яркость, проходит. Он ждет. Иногда Глеб не останавливается на одном разе, отдохнув, психует снова, полосует, полосует, полосует, пока совсем не выбьется из сил. Он любит такие моменты, потому что Ему всегда мало — крови, Глеба, эмоций. Но сегодня больше не происходит ничего. Викторов смывает с себя и истерику, и ее следы, избавляясь от долгого бесконечного дня, стирает с себя капли воды полотенцем, покинув ванну с задумчивым выражением лица, а затем также вдумчиво, медленно одевается. Прячет в ящик под раковиной осколок, выходит; ненадолго, но Он лишается возможности наблюдать, потому что Глеб будто избегает появляться в зоне видимости зеркал. Потом Викторов все же светится в спальне с телефоном в руках, свернувшийся на кровати: тыкает на экран, морщится от того, что видит там, обеспокоенно прикусывает ноготь, и лежит так недолго. А затем поднимает голову, сверлит взглядом серафимов ноутбук, лежащий на столе возле стены. Колеблется, сомневается — видно по лицу, но все равно встает, тянется к чужой технике. Зарывается в него — переписывает себе что-то с экрана в телефон, потом еще и фоткает тоже, затем старательно прячет следы использования, будто вор. Уходит из комнаты — Он скользит, переходит к зеркалу в прихожей, и снова наблюдает, смотрит, как роется Глеб в гардеробной, как скидывает вещи в рюкзак, что-то откидывает, а когда заполняет доверху — прячет в глубине гардеробной. Странное волнение охватывает Его. Возникает ощущение, что происходит что-то не то: Глеб часто ругался, в истерике кричал, что уйдет, показательно собирал дорожную сумку, чтобы обязательно Серафим видел, чем тот занят и до чего Сидорин довел. Но без зрителя в концертах Глеба не было смысла; и сколько бы тот не жаловался, сколько бы не угрожал, Викторов никогда не покидал дома надолго. Почему же сейчас собирает вещи? Нет ответа на этот вопрос. Несмотря на то, что с тех пор, как Глеб разбил зеркало в ванной, впервые напоив Его кровью, и Он впитал в себя так много чужого содержимого, что, кажется, уже сам наполовину стал человеком, все равно так и не смог до конца погрузиться, влезть в мысли и голову Глеба, перенять себе все его ощущения. Поэтому сейчас может только догадываться, что у этого человека на уме. Он не понимает, стоит ли волноваться, предпринимать что-то: Викторов больше не плачет, не кричит, ходит спокойный, его лицо разглаживается, даже заваривает себе чай… Попереживав еще немного все же, Он, глядя на чужое поведение, успокаивается все же. Серафим приходит вечером. Глеб не идет его встречать; значит, все же сильно обижен, несмотря на внешнее спокойствие. Но Сидорин не думает об этом, пьяный, даже не помышляет извиняться, просто заваливается в спальню, падает на кровать, сгребает притихшего Глеба в объятия, целует в макушку через сопротивление. Получает острой коленкой в живот. — Отвали от меня, бля, — рычит Глеб, откатываясь в другой угол большой кровати. — Ты че, ебанулся? — Серафим смотрит обиженно, будто правда не понимает. — Не успокоился еще, истеричка? — На хуй пошел, Сим. Просто на хуй. Больше не разговаривают — лежат в разных концах, словно чужие люди, каждый тыкает в свой телефон. Пьяный Серафим засыпает первый, Глеб же не ложится до самого утра, будто выжидает чего-то: темно, даже с Его зрением не получается увидеть, что там на лице у Викторова за эмоции. Происходящее кажется странным. Под утро Глеб выползает из-под одеяла: тихо, без шорохов, беззвучно крадется к стороне Серафима, чтобы подобрать лежащий на полу айфон. Замирает на пару мгновений, проверяет, не проснулся ли Сидорин, не почувствовал ли лишнего; но парень спит, дыша также ровно. Глеб кивает еле заметно, грустно усмехается и выходит прочь. Неторопливо одевается в прихожей; Он наблюдает за этим. Еще даже не рассвело, куда Глеб собрался в такую рань? Человек, обычно спящий до обеда. Что могло понадобиться ему за стенами дома в ночи практически? Люди не любят шарится в темноте, Он точно помнит это. Одевшись, Глеб ныряет в гардеробную, забирает собранный до этого рюкзак, все также не создавая шума своими копошениями. Отодвигает ящик тумбочки, вытягивает оттуда листок, ручку, корябает неровно, и в зеркальном отражении Он читает короткое: «Можешь не искать меня, я уезжаю, сыт твоим отношением по самое горло. С нелюбовью, не твой Глеб ❤. PS: айфон считай возмещением морального ущерба) ) )» Оставляет записку на той же тумбочке, вытаскивает мелкий квадратик из айфона Серафима, оставляет, а затем выкладывает из кармана ключи: замирает, с сожалением смотря на связку, будто борется с желанием положить их назад, порвать записку и оставить все, как было. Минута, две, вечность — но в итоге Глеб все равно встряхивает кудрявой головой и выходит с вещами на плече, но без ключей в пальто. Он смотрит на записку. Для Него эти буквы просто пустые слова, как и все, что всегда говорил Глеб зрителю его концертов, Серафиму. Для Него все это шутки; ведь Викторов не может взять и уйти, он столько терпел, чем ссора вчера отличалась от такой же три дня назад? Глеб всегда прощал, хотя каждый новый раз и ревел, и кричал, и иногда лез в драку, провоцировал. Даже выходил сидеть на лестничной площадке, шароебится по району, но потом возвращался, всегда возвращался, а после запирался в ванной, кормил зеркало, кормил Его кровью. Так было всегда. Но Он смутно чувствует, что в этот раз что-то изменилось. И Глеб действительно не возвращается ни через час, ни через два, ни когда просыпается Серафим и с громким матом ищет другой телефон на замену айфона. Время идет. И медленно, под ругань и мольбы Серафима, под просьбы тревожно дрожащего голоса, Он осознает, что Глеб, наконец-то, устал терпеть, что Серафим довел его, переполнил чашу терпения, что из-за этого человека Он, кажется, лишился возможности наблюдать за Викторовым, питаться его кровью, его страхом, обидой, болью. Что теперь ничего не осталось. Глеб все же обещает вернуться; но Он больше не может игнорировать то, что едва не потерял своего человека по чужой неосторожности. И пусть Глебу нравится оболочка Серафима, глупо спорить, что его начинка не справляется с тем, чтобы быть рядом, заботиться, оберегать. Поэтому, пока Серафим надевает кроссовки, чтобы спуститься к парадной, Он перенимает его внешность: скулы, нос, непослушные кудряшки, холодные светлые глаза, разлет плеч… Все то, за что так держался Викторов, ради чего терпел и сносил обиды. Он станет лучшей версией этого человека, тем существом, которое и правда нужно Глебу, Он не допустит ошибок, которые повторял Серафим. Он уверен в этом.       Сидорин не справился; теперь он должен уйти, уступить, освободить место рядом. И именно поэтому, возвращаясь обратно, Серафим попадает не в родную уже светлую парадную муринской новостройки, а в запутанное, скрытое от обычных глаз другое пространство. Теперь-то Серафим больше не будет путаться под ногами. Глеб же возвращается под вечер; звонит в домофон долго и безрезультатно, пока не выходит какой-то сосед, благодаря которому замерзший до полусмерти Викторов юркает в подъезд. Поднимается на лифте. Квартира, конечно же, полностью пустая; только ощущение странное, будто кто-то в темноте наблюдает. «Ну ничего, Глеб, — думает Он, — скоро ты больше никогда не будешь один. потерпи, я позабочусь о тебе».