tua maxima culpa

      Когда раздается звонок, Андрей принимает, не задумываясь, ведь на дисплее высвечивается знакомое «Серафим». Не дает сказать Глебу ни слова, сразу спрашивает важное, потому что от нахождения в металлическом гробу уже плохо: — Глеб, спроси у своей херни, как пользоваться лифтом? — Чего? Какой Глеб?.. Ты в лифте? Андрей сбрасывает мгновенно, осознав ошибку: в динамике не голос Глеба, в динамике — Сидорин, его привычный, хоть и охуевший слегка глубокий тембр, вот только Андрей знает, что это не Серафим. Не может один и тот же телефон одновременно находиться у Викторова, который заперт один на один с хтонью, лица и голоса меняющей, как перчатки, и у живого, настоящего Серафима; и куда охотнее Андрею верится в то, что нет вообще уже никакого живого и настоящего Сидорина Но слишком поторопившись, Федорович выдал так неловко и глупо свое местонахождение: единственный жестяной ящик, из которого не выйти просто так. Не просто так тоже не выйти, к слову говоря. Андрей все ещё не знает, как набрать нужный двадцать второй, и времени думать дольше и нет; поэтому просто жмет первый, потому что выбраться в подъезд и попытаться смыться хоть куда-то лучше, чем столкнуться с хтонью, которая, очевидно, ничего хорошего ему не желает, в замкнутом пространстве, без возможности бежать и прятаться. «Один» высвечивается на табло, но лифт не идет, ему недостаточно простого выбора этажа, требует ввести еще что-то, и Андрей щурится, в панике решая, что еще ему нужно дожать, чтобы… Но кабину вдруг потряхивает, и та начинает движение: не получается распознать, вверх или вниз, но Федорович догадывается смутно, что не на необходимую «единичку» металлический гроб его собирается доставить. Что ж, приехали. Андрей старается успокоиться: в движении лифт не реагирует на новые попытки перебить цифру на табло, потом та вовсе исчезает бесследно, и каина теперь просто движется. Паника не доведет до добра, Андрей понимает; но унять волнение все равно не выходит, подумать толком не выходит, все до чего получается дойти опустевшей резко головой — отойти к противоположной от створок стене, чтобы хоть немного дистанцию выстроить между собой и тварью, которая влетит в лифт, когда тот остановится. В кармане куртки нож-бабочка, но то ли лезвие застряло, заклинило в неподходящий момент, то ли руки дрожат слишком сильно, но раскрыть его не получается, как не бьется Андрей. Чем дольше возится, тем хуже выходит; поэтому, когда двери открываются, он и вовсе роняет его под ноги, дернувшись от неожиданности. Дерьмо. Поднимает голову. Медленно. Смотрит перед собой, видит хтонического Серафима, застывшего на пороге, под его потерянным взглядом пятится еще сильнее, насколько возможно, буквально вжимаясь в стену. Он очень похож. Так легко обмануться: мокрые взъерошенные, словно после душа, кудряшки, линия челюсти, нос, глаза, дурацкий крестик на лице — на мгновение Андрей даже готов поверить в то, что перед ним и правда его родной Серафим Сидорин, хороший друг или менее хороший передруг. Поражает даже внимание к деталям: Серафим выглядит исхудавшим, уставшим каким-то, будто тварь действительно подумала о том, что человек, проходивший хуй пойми где почти неделю, не может выглядеть, как в обычной сытой жизни. — Андрей… Блять, Андрей, — произносит неСерафим, а затем срывается с места, в два шага сократив расстояние между ними до критического, и сгребает Федоровича в объятия. Створки лифта за его спиной захлопываются с лязгом. Сжимает он так, что ребра едва ли не трескаются, утыкается в сгиб шеи лицом, притирается, шепчет всякую чушь, о том, как боялся, что больше не увидит, что больше не встретятся, что… Андрея ведет. Мажет так сильно, что, кажется, откинется прямо сейчас. Потому что Серафим теплый, потому что пахнет привычным дурацким глебовым гелем для душа, его же шампунем, и еще чуть-чуть кошачьими консервами — и это так знакомо, так обманывает, что сводит с ума куда хлеще визуальной картинки. Андрей вспоминает, как впервые увидел хтонического Серафима, кажется, целую вечность назад в квартире Глеба: его холодные касания, сырой затхлый запах подвала и взгляд, от которого по коже шел мороз. Но с тех пор хтоническая тварь, очевидно, перешла на какой-то новый, совершенно иной уровень подражания: и это мастерство, эта искусная ложь ломает что-то внутри окончательно. Это невозможно выдержать, и Андрей не выдерживает ожидаемо, ломаясь. У него нет сил ответить, нет сил сопротивляться, он понимает, понимает конечно, что рыдать сейчас — худшее из решений, но любой стойкости есть предел, и свой собственный Андрей находит в объятиях полной копии убитого, пропавшего невесть где и когда друга. Он действительно ревет. Сначала тихо шмыгает носом, потом переходит на поскуливания негромкие, пока те не заканчиваются рыданиями уже в полный голос — разгон на все от начала до конца меньше пяти секунд, но каждая внутри ощущается вечностью, ведь за этой слабостью наверняка последует смертный приговор.       Это все просто какое-то ебаное безумие. Страшно умирать по глупости, из-за слабости, страшно оставлять Ра, запертого в квартире, страшно бросать Глеба, хотя какие шансы у того выжить, если рассудить? Может, тварь потому так хорошо прикинулась Серафимом, что уже сожрала Викторова? Страшно умирать таким молодым, не закончив физтех шараги, не увидев последний раз семью, и столько еще этих «не», что на осмысление всех и целой жизни не хватит, но даже без них умирать… Может, он проснется, если сейчас эта твраь убьет его? Может все же это просто бесконечный кошмарный сон? — Андрей? Ан… НеСерафим отходит вдруг, отпускает резко, но Андрею не становится лучше от этого: он даже на ногах уже держаться не может, поэтому просто сползает на пол. Обхватывает руками колени — становится так все равно в моменте. Чтобы тварь не предприняла сейчас, вряд ли Федорович сможет ей противостоять, он даже лифт открыть не может. Все, что теперь остается — сожалеть о своей судьбе, и этому занятию Андрей отдается целиком, с головой и неожиданным рвением. — Ты чего? Бля… Андрей… — неСерафим опускается рядом. — Андрей… Берет в ладони его лицо, вынуждает посмотреть на себя, в его взгляде — беспокойство, которое так хорошо знает Федорович. Каждый раз, когда кто-то плачет рядом, Серафим также теряется, не понимает, что делать, как справляться с чужими чувствами, как помочь, как успокоить и привести в себя… только обычно ревет не Андрей.       Федорович — не Глеб, не позволяет себе так бесконечно выводить на эмоции слезами и истериками, ему проще скрыться, спрятаться, переждать в одиночетсве, если уж хуево так, что на слезы тянет. Это Глеб королева драмы: и поэтому на каждой почти глебовой истерике Андрею приходится успокаивать и испуганного потерянного Серафима за кадром, пока его мозг не кликает, как успокоить своего Глеба.       Андрей смотрит не отрываясь в чужие глаза, не знает, почему ответить не может: и этот взгляд, эмоции в нем такие знакомые, в них верится само собой почему-то. Федорович вспоминает вдруг, как впервые увидел глаза твари, сравнивает невольно в уме: небо и земля. Да, тогда, когда они в спальне наедине оставались, визуально те тоже были похожи на глаза настоящего Серафима: цвет, оттенок, даже окантовка едва заметная зрачков — все выполнено в точности, вплоть до мельчайших деталей, вот только взгляд сам, его содержимое что ли, сильно палился, выдавал нечеловеческое, пугая натурально.       Сейчас — не так. Тварь научилась притворяться лучше. Страшно.       НеСерафим пытается что-то сказать, но, видимо, не находит нужных слов, поэтому просто молчит. Опускает взгляд, осматривает рассеянно окружение: только смотреть в коробке метр на половинку не на что по факту.       Внезапно тварь замечает выпавший нож: до этого тот как-то без внимания оставался. Смотрят на него вместе несколько секунд: Андрей замирает с пустой головой, не зная, лучше откреститься от оружия или, наоборот, быстрее схватить и воспользоваться, но думает так долго, что неСерафим решает за него, забирая нож себе.       Крутит в руках, узнавая, смотрит удивленно, легко открывает лезвие, которое не мог раскрыть Федорович в панике, потом переводит взгляд на Андрея. Говорит растерянно:       — Ты прежде с ножами по карманам не ходил. Знал, куда шел? Как ты вообще тут оказался?       У Андрея из здравых мыслей только нездравое ощущение, что сейчас неСерафиму надоест крутить в руках нож, и он воспользуется им по назначению; но хтонь только смотрит пока в упор, ожидая ответа, поэтому приходится выдавить из себя:       — Не ты ли должен знать это лучше моего? НеСерафим хлопает длинными ресницами, будто не кликает у него в голове, что именно он там должен знать. Андрей думает, может, не он сам выбирает, кого к себе затянуть? Может, оно само собой происходит, а хтонь просто хавает, что дают? В прямом смысле. Но ведь к Глебу она не случайно забралась; натянула чужое лицо, притворялась самим Андреем, до этого — Серафимом, не случайными ноунеймами со стороны, так разве можно такое случайно на ходу придумать? Молчат недолго. НеСерафим разглядывает лицо Андрея внимательно, словно действительно хочет нашарить подсказку хоть какую-нибудь, но все бестолку. А затем внезапно шарахается, спрашивая громче, чем кажется уместным в таком звенящим от тишины пространстве: — Ты… Бля, Андрей, ты думаешь, что я — та тварь?! Смотрит на Андрея почти по суеверному испуганно. Андрей выдавливает из себя улыбку: нет сил подтверждать, опровергать, думать, какой ответ разозлит хтонь в меньшей степени. Пусть будет просто улыбка. НеСерафим смотрит секунду, две, на его лице эмоции сменяются от шока до принятия, а затем он закрывает глаза, прижимая кончики пальцев к вискам, словно думает. О чем? Андрей не знает, все кажется таким странным, сюрреализм полнейший, и даже плач кажется глупостью, и Федорович сам собой успокаивает истерику хотя бы внешне. В голове пустота. Даже нож-бабочка в чужой руке уже не волнует почти; можно сказать, Андрей смирился наконец и поймал дзен полностью. Хтонь поднимает голову; замирает на секунду, заглядывает Андрею прямо в глаза, а затем сокращает расстояние между ними до смешного, утыкается лбом в андреев лоб, продолжая смотреть, не отрываясь. Это тоже знакомый, почти домашний жест. Только обычно так делал сам Андрей. От этого больно. Так, что уже кажется, будто неСерафим воткнул ему лезвие между ребер и ковыряет себе спокойно. — Да-а… Что ж, так лучше даже. Прости. Прости, хорошо? Я те… Очень. Ладно. Не важно. А затем неСерафим склоняет голову слегка, меняя положение, губами тыкается в губы напротив — на ощупь они кажутся теплыми, почти человеческими, и Андрей не пытается увернуться, позволяет прижаться теснее, разжимает челюсти, пропуская глубже ебаную хтонь. Закрывает глаза плотнее, так проще: правда можно представить, что целуется с Серафимом, что он тут, настоящий, живой, что сейчас они встанут и покинут этот кошмар, разберутся с лифтом, разберутся… В поцелуе нет ни страсти, ни похоти, только что-то пугающе-болезненное, словно в последний раз. Словно это — прощание, извинение, признание. Ладонью неСерафим скользит по щеке, переходит на затылок, зарываясь в пережженные осветлителем андреевы волосы пальцами. Замирает так на мгновение, прежде, чем оторваться окончательно. Слезы снова сами собой по щекам срываются, только не ясно, что именно Федорович оплакивает сейчас. Исчезают руки, губы, чужое тепло. Когда отстраняются, Андрей замечает, что неСерафим плачет тоже. И это… Странно. Федорович в прострации. Зачем хтони плакать? Способна ли тварь на человеческие эмоции, а если это просто актерская игра, то зачем? Андрей уже в ловушке, он уже заперт, зачем этот спектакль? На душе неспокойно, тревожно, страшно: вдруг он прямо сейчас ошибается, вдруг это вовсе не ебаная потусторонняя тварь, а… Но затем неСерафим перехватывает удобнее нож — в ответ у Андрея перехватывает уже дыхание. Но тварь не бьет, не вскрывает ему ничего, не отрезает: неСерафим просто вкладывает рукоять в ладонь Федоровича, помогает сжать пальцами, чтоб не выпала, и на последок держит так несколько мгновений в ловушке своих ладоней. А потом убирает их также резко, так же быстро, что даже кажется Андрею, что предыдущий жест ему просто показался, не более. НеСерафим объясняет, избегая смотреть теперь на Андрея прямо: — Чтобы выбраться отсюда, нужно найти на… муринскую квартиру Глеба. В ней должна быть дверь, закрытая на ключ, — неСерафим во вторую ладонь Андрею вкладывает кривой и старый ключ, который до этого Федорович видел на связке Викторова. Откуда только он у него, у хтонического Сидорина? Ни одного хорошего предположения не возникает. НеСерафим продолжает, — нужно открыть, потом закрыть изнутри, а ключ… Не знаю, избавьтесь от него, если хотите, не важно. Главное вытащи Глеба отсюда. Обязательно. Понял, Андрей? никто из вас не должен здесь находиться. Только номер квартиры еще поискать нужно, конечно… — 791, — вдруг отвечает Андрей. Половина слов прошла мимо него, ему вообще кажется, что неСерафим сейчас разговаривает с ним сквозь консервную банку как будто. Что-то медленно медленно доходит до него как будто. — Так сказал мне… тот же, кто убедил перемещаться на лифте. — Без лифта здесь и правда не переместиться… больше, — с какой-то странной улыбкой говорит неСерафим. — Вставай, поедем на этаж. Андрей поднимается, пошатываясь слегка, прячет в карман нож, в руке же крутит ключ глебов. В том, что он — его, не сомневается даже. Смотрит на неСерафима, пока тот объясняет, как пользоваться лифтом, пока трясущимися руками набирает номер квартиры, нажимает вызов, как в домофоне; лифт трясется и едет. Андрей смотрит. А затем вдруг смещается плавно чуть в сторону, целует — пытается по крайней мере чмокнуть в уголок губ. Но Сидорин уворачивается внезапно, отходит, и Федорович мажет губами по щеке. Серафим качает головой, выставляя руку между ними, создавая дистанцию. Говорит тихо: — Не надо, Андрей. Правда, не усложняй. Просто вытащи Глеба, хорошо? Андрей кивает, смотрит на вытянутую между ними руку, усмехается невесело своим мыслям. И как же так получилось, что хтонь с лицом Серафима просила: «Пожалуйста, найди меня», а настоящий Сидорин клянчит: «Только вытащи Глеба, хорошо?»?