tua maxima culpa

       Серафим сползает вниз по стеночке, проскользив виском по старой советской двери, плотно зажмурившись. Не знает теперь, радоваться, что выбрался из бесконечных переходов совковых парадных и обшарпанных квартир? Выбрался ведь, в реальности даже дышится иначе, воздух чистый и нет больше этого затхлого сырого душка, который, кажется, даже в кости въедается со временем. Смеяться, потому что понимает лучше всех, что в этом нет его заслуги, что та сторона просто выплюнула его, избавилась, как от непригодившегося хлама, поймав, наконец, в ловушку нужного ей Глеба? А может, просто разреветься, потому что теперь понятия не имеет, как вытащить его?       Серафим отрывает голову от дверных досок, массирует виски, пытается подумать, рассудить, сообразить, что делать теперь: он очень устал, давно не ел и даже не знает, сколько бродил по долбанной несуществующей хрущевке. По ощущениям — вечность, не меньше. По факту же…       Подняться получается не с первого раза — шатаясь, по стеночке, через усилия, но все же превосходит, побеждает чертову гравитацию, принимая вертикальное положение. Застывает напротив двери, снова дергает ручку — смысла в этом, конечно, не много, сам знает, что та все еще закрыта, знает, что на ключ, знает, что теперь не открыть ее просто так. Знает, потому что дергал ее до этого бессчетное количество раз, пока пытался достучаться до Глеба.       Без толку.       Остается только смотреть на эту ебаную дверь, как баран смотрел бы на новые ворота.       Дверь между реальностями не получится человеку выбить с плеча ни с одной из сторон, только открыть ключом, который теперь пропал вместе с Глебом. Бессмысленно, конечно, уже жалеть о том, что когда мог, не догадался сделать дубликат ключа и от этой двери: размножил только от домофона и входной, ведь Викторов так волновался, так боялся, что с ключом от несанкционированной двери Серафим пропадет, обязателньо попадет в беду. Вероятно, уже тогда Глеб почувствовал что-то не то; жаль, что оказалось, что без второго ключа уже он сам оказался в дерьме, от которого хотел уберечь Сидорина.       Нельзя попасть в ту реальность не выходя из дома, если не собираешься сунуться туда через эту дверь. Глеб, живущий один, точно бы не вышел из квартиры без ключей даже за пивом в ближайшую Пятерочку, и раз теперь Викторов там, значит, и ключи тоже, и добраться до него…       Серафим тяжело вздыхает. Не знает, что делать, на самом деле не знает. Просто ни малейшего понятия. По привычке хочется позвонить Андрею: потому что тот, в отличии о Сидорина, всегда знает, что предпринять, всегда готов помочь, придумать что-то, подставить плечо, подать руку, и Серафим знает, что и сейчас тот сможет. Верит, что Андрей приедет, если позвать, впряжется, придумает план и кинется в самое пекло, потому что помогал всегда, потому что любит, потому что...       Именно поэтому Серафим не звонит. Не может, не имеет права, потому что никогда не простит себе, что втянул друга в это дерьмо, потому что сам не уверен, сможет ли вернуться назад, что ему снова так повезет просто вывалиться в реальность, если сунется за Глебом сейчас. Ведь выбрался Серафим не благодаря смекалке, умению или удаче. Это место просто выплюнуло его за ненадобностью, за неудобством, из-за того, что получило от него все, что хотело. Он сам никогда не был целью места. Истинной целью хтонической твари всегда был именно Глеб.       И Серафим понимает, как никогда, что просто так эта тварь, так долго ждавшая свою жертву, не отпустит его. Понимает, что вот так идти ей наперекор — выкручивать уровень опасности для всех учавствующих. Понимает. Но все еще помнит, какого это — блуждать на той стороне в одиночестве, и ощущение, что каждый милиметр пространства хочет высосать из тебя все соки, силы, чувства, даже мысли. Помнит, и именно поэтому не готов бросать в этом дерьме Глеба. Потому что уверен, что тот не сможет выбраться из этой трясины сам.       Викторов, ведь даже из трясины запоев, марафонов и душевных траблов сам выкарабкаться не смог, проиграв борьбу с самим собой, что уж говорить о лапах всесильной, кажется, хтони.       Серафим вдыхает глубоко; выдыхает тут же, пытаясь хоть так сбросить напряжение, которое копилось в нем все это время, но даже за чередой вдохов-выдохов не выходит этого добиться. Поэтому бросает свое занятие, разворачивается, собираясь убраться из комнаты: хочется поесть, помыться и лечь спать, но разрешает себе только перекусить. Страшно потерять время: но не потому, что можно не успеть вытащить Глеба, а потому, что можно успеть передумать его вытаскивать.       Случайно цепляется взглядом за замызганное зеркало: в нем, конечно же, он сам. Грязный, уставший, с темными кругами под глазами и некрасиво заострившимися скулами — Серафим самому себе бездомного нарика напоминает внезапно. Может, все же стоит не только поесть…       Спешно отводит взгляд, толкает дверь — та закрыта, конечно же, она закрыта. Глеб никогда не оставлял ее открытой; запирал всегда на дурацкую щеколду с внешней стороны, хоть, конечно, это тоже просто иллюзия безопасности, не более, ведь для блядской хтони двери, стены и пространства в целом, как оказалось, лишь условности.       Серафим усмехается невесело. Наваливается плечом, раз, два… Он уставший, потерял форму, даже неловко — прежде такие хлипкие щеколды едва ли могли стать препятствием, а теперь... Собирается навалиться в третий раз, но уже с небольшого разгона, как вдруг застывает на месте.       Слышит… мяукание. С той стороны.       Прислушивается, думает, что, возможно, просто показалось — но кто-то за дверью снова издает звучное гортанное «мяув».       Откуда в его квартире кот? Глеб домашних животных не принимал, жалуясь на шерсть и беспорядок, которые непременно идут в комплекте вместе с ними. Серафим тоже не мог притащить кошку, находясь неизвестно где, едва ли не в другой реальности.       Внезапно становится по-настоящему страшно: а сколько он отсутствовал на самом деле? Воображение само собой рисует картину: прошел месяц или два, в квартиру заезжает новая хозяйка, какая-нибудь смешная студентка с котом. Глеб же пропал, Серафим пропал — Сидорин не знает, какой сейчас месяц, день недели, не знает года, в котором находится. Вдруг прошло уже несколько лет? Вдруг?..       Серафим сглатывает вязкую слюну, и вместо того, чтобы совершить еще одну попытку вышибить дверь, стучит, громко спрашивая:       — Э-эй! В доме есть кто-нибудь?!       Но за дверью тихо; только кот мяукает.       Поэтому, даже если смешная хозяйка животного существует, сейчас она явно отсутствует.       Тем лучше: Серафим не знает, как собирается объяснять новой квартирантке свое внезапное появление в чужой уже, походу, квартире. Особенно, когда сам выглядит, как какой-то беглый преступник или сбежавший из дурки пациент.       Серафим все же вышибает щеколду: та хлипкая очень, короткая. Теперь вряд ли закроется правда; но это не важно. Он опускается на колени перед котом, смотрит внимательно на круглую рыжую морду, знакомую почти до боли. Кот тоже трется о его ноги, потому что узнал, конечно, узнал. Британцы все одинаковые почти на вид, как и любые кошки одной и той же породы, но у этого кота обнаруживается знакомый ошейник с медальном: выбитое на золотом «Ра» с лицевой стороны, номер и имя Андрея на обратной. Невозможно ошибиться.       — Ра… Котенок Ра… — чешет кота Серафим дрожащей рукой, пока в голове один вопрос сменяется другим: что делает в квартире кот Федоровича? Как он оказался здесь? Почему? И где хозяин?       Серафим поднимаеся на ноги, адреналин бьет в голову так, что почти забываеся и уталость, и голод. Он зовет:       — Андрей! Андрей! Ты дома?! Андрей!       От мысли, что вот-вот увидит знакомое лицо щемит сердце.       Открывает резко гардеробную, щелкает выключателем: видит свои шмотки, шмотки Глеба. Вещей Андрея не видит; но в самом углу, правда, знакомая спортивная сумка, а значит где-то чужая одежда все же сложена… На кухне Серафим находит сваленные на диване в кучу домашние шорты и футболку Федоровича, в углу стоят миски Ра, к которым тут же подбегает кот, выпрашивая кормежку.       — Сейчас, сейчас… — тороливо шепчет Серафим, выскакивая в коридор.       Куртки Андрея нет, его обуви — тоже. Зато мартинсы Глеба на месте, как и его пальто.       Сидорин замирает. Не может объяснить себе, как такое возможно даже на секунду; потому что как будто бы невозможно вовсе. На всякий случай крутит головой быстро-быстро, но реальность не трескается, не плывет. Не распадается пикселями, перестраиваясь на ходу. Мир реален. Пальто и обувь Глеба в нем — тоже.       Как зачарованный, Серафим подходит к вешалке, запускает руки в чужие карманы. В левом — полупустой антисептик; в правом — смятая пачка синего Винстона и ключи. Та самая оригинальная связка с дополнительным, не размноженным старым ключом от чужого мира грустной хрущевской реальности.       Серафим сжимает связку в руке.       Попасть в хрущевку можно только через парадную; он сам попался, спустившись на пару минут к курьеру, чтобы забрать банковскую карту, даже не одевался, чтобы выйти. Закончил, толкнул входную дверь и шагнул внутрь не глядя, а когда понял, что попал не туда, возвращаться уже было некуда. Но как тогда пропал Глеб? Вышел, не одеваясь? Почему без ключей?       Серафим ловит себя на мысли, что все еще не знает, что за число на дворе и какое время года за окном. Может, уже лето? Может, раз Андрей тут, у Викторова теперь другие дубликаты?..       Так и стоит, сжимая ключи в руке: сейчас бы бросить это, кинуться сразу к той двери, вытащить Глеба. Может, он тоже попал туда через нее, а не парадную? Но почему та тогда закрыта?       Но Серафим не двигается. Медлит. Потому что рассуждать, как он смело бросается Глеба спасать — одно, а возращаться обратно в затхлые одинаковые переходы хрущевки уже совсем другое. В мыслях, на словах, Серафим не боится этого, в теории готов снова там затеряться, даже при условии, что нет гарантии возвращения, но на деле ноги как будто бы прирастают к полу.       На словах все герои.       Сидорин поджимает губы. Ищет компромисс с совестью. Решает все же повонить Андрею: хотя бы спросить, откуда тут Ра и где он сам. Попрощаться. Вынимает из кармана джинс свой покоцанный сдохший без подзарядки сяоми; ищет зарядку и дает себе пару минут передохнуть, а телефону — зарядиться.       Потом все же звонит. Кот запрыгивает ему на колени, и Серафим чешет рыжее ухо, пытаясь унять тревогу, боль, чувство вины и еще целую солянку неясных эмоций. Он же никогда не был силен в самокопании и идентификации такой хуйни, поэтому даже вычленить их все не удается.       Телефон Андрея вне зоне доступа.       Серафим сбрасывает вызов, смотрит на сегодняшнюю дату на дисплее. Не прошло много лет; даже полной недели с момента исчезновения еще нет. Много пропущенных в шторке уведомлений, много сообщений от Глеба, от Андрея, от родителей и еще пары знакомых. Серафим смахивает их все.       Нехорошее предчувствие сворачивается на сердце ядовитой змеей.       Андрей был в сети около часа дня; сейчас уже пять вечера. Его нет, и кот сходит с ума, поэтому Серафим кормит Ра, а для себя самого еды уже не находится, и он, недолго думая, заедает полбанки кошачей тушенки под возмущенный взгляд Котенка.       Андрей простит, кот простит, бог тоже должен.       Закрывает глаза на пару секунд, в последний раз обходит квартиру по кругу, пытаясь запомнить, как выглядит мир вокруг. Позволяет себе все же пять минут на принятие душа, умывается, моет голову, напяливает на себя чистое. Доедает начатую банку кошачьей еды. Отсоединяет от общей связки ключ от той стороны, выходит в парадную, спускается этажом ниже и стучится к единовременной знакомой ему соседке — какой-то бабушке Петровне, которой иногда помогал носить тяжелые пакеты с магазина.       Женщина открывает, она удивлена, она явно в ахуе, но Серафим не дает ей сказать ни слова. Пихает в руки ключи от квартиры со словами:       — У меня дома кот, мне нужно уехать на пару дней, присмотрите за ним, пожалуйста, хорошо?       Петровна кивает, и Серафим улыбается, быстро уходит, так и не дав ничего сказать. Не дает себе подышать всласть перед тем, как провернуть ключ в том самом замке. Толкает дверь. Вместо комнаты с желтыми обоями за дверью теперь его ожидают сине-белые стены парадной, потому там реальность — условность, не более.       Серафим застывает на пороге. Затем все же шагает вперед. Набирает номер Андрея, и с замершим сердцем слушает длинные гудки.