tua maxima culpa

      Глеб бросает трубку, незаметно пряча серафимов айфон в карман — не хочется, чтобы тварь забрала себе последнее напоминание о том, что дорогой Викторову человек существовал в реальности. Когда поднимает глаза, то видит «Андрея» так близко, что внутри все сводит: ощущает чужое ледяное дыхание на коже щеки, твердое бедро вплотную к своему, но тепла от него при этом не чувствуется ни капли. «Холодный, как покойник», — вскользь думается Глебу. Викторов тянет улыбку, чувствуя, как сводит органы и рвется наружу сердце: страшно выдать себя, страшно спалиться как-то глупо, но тварь не замечает ни замешательства, ни нервозности в натянутом выражении лица, ни предательской дрожи, ни того, как ловко исчезает в кармане растянутого худака айфон. «Андрей» просто смотрит в глебовы глаза почти голодным, зачарованным взглядом, от которого Глебу натурально плохеет. Словно бы сейчас он — самое главное угощение для праздничного стола, самый желанный подарок. Не здóрово, мягко говоря. Хтонический Андрей тем временем садится ещё теснее, чем прежде, хотя кажется в моменте, что ближе — только на голову залезать, и мурлычет почти что на ухо: — Я приготовил тебе ужин. Попробуешь? Все та же нервная лжеприветливая гримаса застывает на лице Глеба: он ощущает, как сильнее тянутся вверх уголки губ в бессильной панике. Что можно было приготовить на ужин с пустым холодильником? Викторов точно помнит, что в том даже повешенной мыши не осталось, настолько все тухло: весь вечер вчера показательно ходил мимо Андрея, хлопал дверцей, но тот так и не соизволил, не догадался спуститься за продуктами или заказать курьера. Да и сегодня он писал, что в доме нет еды, спрашивал, что купить, так с чего тварь собралась готовить?.. — Ого, разве в холодильнике что-то было? — интересуется осторожно, хотя уже через мгновение хочет откусить себе язык за такую смелость к хуям. Глеб слышит почти отчетливо, как мелко дрожит его голос, ну невозможно не услышать этого, получается все, показал слабость, спалился? Но «Андрей» даже бровью не ведет, и Глеб вглядывается в его глаза в поисках подвоха: одинаковые, ледяные, голубые, как куски льда, бездушные абсолютно и такие же пустые, и, признаться, чем дальше Викторов пялится в них, тем меньше ему кажется, что те могут принадлежать не человеку даже, а в целом, живому существу. — В морозилке нашлось мясо. Так ты попробуешь? Я старался. Для тебя. И улыбается. По-прежнему улыбается: не хищно, не алчно, но фальшиво невероятно, будто бы на бездушную тварскую сущность не лезет простая человеческая чувственность. Глеб кивает, опускает взгляд наконец, пытается хоть так вырвать себе несколько лишних секунд на «просто подумать», чтобы быть осторожным, чтобы не ляпнуть лишнего, чтобы не разозлить тварь так рано. Не то чтобы Викторов много готовил: он либо ныл Серафиму о том, что голоден, и тот молча отправлялся на кухню, либо заказывал уже готовое. Мог ли Глеб пропустить мимо себя существование некоего мяса в морозилке? Наверное, мог. Мог ли позабыть о нем настоящий Андрей? Наверное, тоже мог. Но могло ли это некое мясо оказаться какой-нибудь неотъемлемой прежде частицей Серафима? К сожалению, еще как могло. Есть после таких мыслей как-то перехотелось, но разочаровывать хтонь хотелось еще меньше, поэтому Глеб через силу давит лыбу снова и кивает охотно: — Да, конечно. Конечно. Только для начала… э… помою руки, ладно? «Андрей» кивает. — Ладно. Тогда буду ждать на кухне, — и просто встает. Так, будто Глеб не рванет прочь сразу же, как получит минимальную свободу, так, будто бы его не нужно охранять и сторожить, как любого пленника. Викторов и правда встает, шмыгает в коридор чуть позже, чем исчезает в кухонном проеме спина неизведанной хтони. Как можно быть таким наивным, боже! Вместо ванной крадется сразу в коридор. Первым делом залазит в карманы пальто: достает ключи, с надеждой выйти и запереть хтонь изнутри. Похеру уже на квартиру; не его головная боль, даже договор заключали с Серафимом. Похер на Андрея: каждый сам за себя, и если он сам ринется в ловушку, так кто ж ему виноват, если, чудом дожив до двадцати с лишним, тот так и остался тупым?! Но Глеб не успевает открыть дверь. С кухни слышится спокойное: — Я думал в этом доме ванная в другой стороне. — и звук шагов. Глебу даже не нужно оборачиваться, чтобы буквально затылком ощутить на себе чужой испытывающий пристальный взгляд. Понимает почти мгновенно: он и шагу к двери не успеет сделать, не то, что провернуть замок и вынырнуть на свободу, в парадную. В лучшем случае «Андрей» придет в ярость и поймает его; в худшем… ну, тоже придет в ярость. И в любом случае поймает. Мозг в панике не кликает, зато пальцы быстрее головы: вытягивают полупустой антисептик, и Глеб оборачивается, сжимая его крепко, словно эта дрянь и вправду может спасти ему жизнь. — У меня тут своя дезинфекция, еще с ковида привык пшикаться спиртом, — пытается выглядеть выражение лица «Андрея», но не выходит. Тот смотрит всего пару секунд, стоя в дверном проема, словно ждет. Второй рукой Викторов незаметно забирает, прячет к себе ключи. Потом все равно приходится сделать шаг в пасть монстра; затем еще, и еще, пока тварь не разворачивается, наконец убедившись, что жертва идёт, куда нужно, и возвращается к себе в кухню. Глеб тащится следом без особого энтузиазма; незаметно сжимает в кулаке ключи в соседнем с выкраденным айфоном кармане. Даже если «Андрей» подозревает его в чем-то, вслух говорить об этом не спешит. На кухне нет ничего странного: не обнаруживается ни рек крови, ни окоченелых останков человеческих тел. На столе и правда «ужин»: печень, обжаренная с луком. Выглядит вкусно, пахнет тоже, подано красиво и сервировано на двоих, можно было бы даже умилиться такой заботе, вот только при виде еды у Глеба желудок сводит вовсе не от аппетита. Внутренние органы на то и внутренние, что, глядя на порезанную условными кубиками печенку, Глеб не может сходу сказать, кому прежде она принадлежала: свинке, коровке или дорогому-любимому Симочке Сидорину? Глеб улыбается растерянно, не в силах отвести взгляд от накрытого стола. Но садиться за него не торопится: суеверно обходит боком выделенное лично ему место, застывая так, что доски столешницы неприятно утыкаются в поясницу. Крутит в мокрых ладонях антисептик, и все же сбрызгивает содержимым кожу — тот, правда, почти уже на последнем издыхании. «Андрей» молчит, наблюдая за этим задумчиво, и Глеб спрашивает неуверенно, лишь бы нарушить эту почти осязаемую неловко-напряженную тишину: — Хочешь? — и протягивает остатки антисептика. Тварь смотрит неуверенно, но берет в руки, крутит, словно не зная, как пользоваться флакончиком; на мгновение Глебу даже чудится будто «Андрей»… смутился? Но стоит лишь моргнуть, как это наваждение, глупое безусловно, развеевается и исчезает без следа, как дым от одноразки, раскуренной под вытяжкой. — Нужно пшикнуть, — все же подсказывает Глеб, ощущая себя неимоверно глупо. Но «Андрей» слушается покорно, робко улыбается, действует по инструкции, а затем растирает проспиртованную кожу, будто ожидая какого-то необычайного чуда; Глеб, наблюдая за этим, тоже будто что-то ждет. Пока хтонь так занята собой, Викторов возвращается мыслями к реальному Андрею; почти стыдно за то, что еще минутами ранее готов был кинуть его, но теперь, вроде, только и остается, что дожидаться Федоровича? Глеб не уверен, что он сможет съебать в одиночку, боится пробовать и не хочет испытывать пределы хтонической терпимости: он будто играет в дешевый хоррор на харде, где враги при каждом неверном движении ваншотают игрока, и смерть здесь перманентный «game over» без возможности откатиться на сохранение. А Глеб еще и не уверен, что сможет «начать игру заново» случайно проснувшись у себя в кровати, если хтонь его реально убьет. Отвлекшись, Викторов пропускает момент, когда «Андрей» приближается на опасное расстояние, ловко поймав его в ловушку из собственных рук — отступать некуда, и слева, и справа теперь преграда, позади стол, а прямо перед Глебом… хтонический псевдоФедорович. Викторов давит нервную улыбочку, старается звучать доброжелательно, когда спрашивает вдруг: — А сюда… ну… правда можно добраться на лифте? Не нравится ему эта повисшая в воздухе тишина. А ещё у Глеба полная голова подозрений, что хтонь вряд ли хочет так легко пустить сюда спасителя-Андрея. Зачем ему, этому фогу ебаному, конкуренция? И квартира, что он назвал, не глебова; да и на месте Федоровича настоящего Глеб никогда бы в здравом уме не последовал советам ебаной твари, разве не бред слушаться нелюдя, который прежде перекусил твоим другом? И до сих пор доедает останки, ещё и гостей... угощает. Но «Андрей» мысли Викторова, к счастью, не читает, поэтому все еще доброжелателен, отвечая: — Теперь куда бы ты не хотел подняться, придется использовать лифт. — Теперь? А раньше? Что… Но тварь уже меняется в лице, кривится неприязненно, а потом и вовсе вдруг затыкает Глеба, коснувшись большим пальцем чужих губ.       — Тшш… Неужели тебе так хочется это обсуждать? Глеб замирает. Видит, как меняется, как темнеет взгляд напротив; как в чужих зрачках намечается голод, ощущает, как вторая ладонь аккуратно перемещается на его талию, как сжимает ее, пусть не сильно пока, но уже ощутимо. Даже под толстой тканью ощущаются заточенные, нечеловеческие далеко когти. Глеб сглатывает.       — Я просто… интересуюсь. Разве нельзя? — опасность неприятно собирается вокруг, становясь почти осязаемой в этой душной кухне. — Переживаешь за курьера? — подсказывает тварь. — Разве это не нормально — бояться за оплаченный заказ? — парирует тут же Глеб. Сам в шоке с того, как ловко ушел от ответа. Радуется, правда, не долго: хтонь смеется раскастисто, а потом вдруг резко прижимает Глеба ближе, потянув на себя. Прежде вдавленный в стол, тот едва от земли не отрывается от таких резких телодвижений; и, явно войдя в раж, хтонический Андрюша совсем теряет берега.       И целует. Сминает напористо чужие губы: Глеб не дергается, только крепче стискивает зубы, чтобы в рот не проникло лишнего. В голове, как в кошмарной замедленной съемке проносятся кадры того, как через поцелуй размножались пришельцы в дрянных слэшерах нулевых. «Андрею» же нет дела до чужого напряжения, глебовой скованности и отсутствия отдачи — дорвавшись до своего, тот просто прижимает ближе к себе горячее тело, действуя по своему усмотрению. Глебу хочется оттолкнуть: но он не двигается, замерев. Настоящий Андрей тоже выше и сильнее, но будь перед ним человек из плоти и крови не было бы так страшно, даже если бы пришлось ввязываться в драку; от хтони же не знаешь, чего ждать. Викторов и не хочет ничего ждать: он хочет исчезнуть к чертовой матери из этой ситуации, комнаты, дома, мира. Не чувствовать, как ползут под одежду чужие пальцы — ледяные, будто только с мороза, от их прикосновений мурашки бегут, но удовольствия в этом ни грамма, и комок, образовающийся где-то в груди — ебаные зачатки истерики, а не прилив возбуждения.       Отвратительно. Как же, блять, отвратительно. Глеб чувствует, как пытается «Андрей» углубить поцелуй — Викторов сопротивляется, но не долго, ведь стоит только надавить когтями чуть сильнее на тонкую кожу талии, как он сразу выдыхает, приоткрывая рот. Совсем слегка, от неожиданности, испуга, ведь у этой хтони когти все равно, что готовые ножи, Викторову бы не хотелось, чтобы его распотрошили не отходя от стола… Но стоит поцелую стать жарче, как Глеб готов изменить свое мнение. Мерзко, страшно и тошно — как-то доходит, что хотят его вовсе не сожрать, а если и сожрать, то точно не сразу. Осознание бьется в мозгу, но у Глеба не хватает смелости оформить мысль до конца, дать происходящему название, но почему-то вспоминаются сразу пьяные соседские домогательства в задрипанной коммуналке, где в последний раз в шаге от необратимого Глеба все же успел вытащить Серафим. Но сейчас, хоть Серафим с ними и в одной комнате, можно сказать, к сожалению, он больше уже никогда не сможет Глебу помочь. Не спешит появляться на пороге и Андрей, да и как, когда дверь закрыта? Оторвавшись от чужих губ, фог припадает к шее, и внутри Глеба, наконец, что-то щелкает: он уворачивается, пытаясь ускользнуть, и это работает, вероятно, потому хтонический Андрей отлипает от него мгновенно, смотря недоуменно на побледневшего до цвета обоев в коридоре Глеба. — Все хорошо? Спрашивает с таким видом, будто действительно не понимает. — Хорошо?! Чего, блять, здесь хорошего?! Глеб дышит часто, хватая ртом воздух — понимает головой, что нельзя истерить, точно не сейчас, точно не терять голову перед ебаным монстром, но дельные мысли слабее переебанных нервов, и Викторов все же срывается. Почти воет в голос — на пол не скатывается лишь потому, что намертво вцепился в столешницу, и сильно жмурит глаза. «Андрей» отходит, словно бы чужой визг действительно способен напугать потустороннее нечто, крошащее людей на ужин. — Я сделал что-то не так? У Глеба нет сил ответить. — Что именно? — хмурится, продолжает допытываться. Глеб молчит. Он не понимает, к чему эта игра в человечность, эти маски, это... все. Правда не понимает. — Дело в лице? Верно? Ну же, посмотри сюда. Через силу Викторов все же поднимает веки — и тут же жмурится сильнее, но это едва ли помогает, ведь картинка уже отпечаталась как будто на обратной стороне век. И внезапно это оказалось так больно: снова видеть перед собой Серафима, зная, что тот на самом деле давно мертв. Что перед Глебом сейчас всего лишь тварь, решившая посмеяться, сменив лицо от скуки. Глеб крутит головой, в попытке отогнать от себя наваждение, давится рыданиями, не смеет больше открывать глаз, потому что внутри что-то все же с треском надломилось, сломавшись: он сам ничего за своим воем не слышит, поэтому не замечает, как хтонь снова оказывается рядом, как ледяные пальцы касаются щеки — и как по команде Глеб замирает, широко распахивая веки. При виде Серафима плохеет сильнее — тварь и правда похожа на него, как две капли воды, с его светлыми глазами, линией скул и формой носа, повторив даже ебаные партаки на лице. Так легко обмануться — но у Викторова уже не получается. Глеб знает, кто перед ним на самом деле. — Что мне сделать, чтобы ты успокоился, наконец? — спрашивает неСерафим голосом Серафима. — Уйди. Просто уйди. — и снова голос срывается, нет сил у Глеба на большее, просто нет. Не после всего. Чувствует, как исчезает с его щеки рука, как смотрят раздосадованно светлые глаза напротив, как тварь отходит на шаг, два, как разворачивается и уходит прочь с кухни. Слышит, как хлопает входная дверь, и как повисает оглушающая одинокая тишина. Ушел? Правда ушел? Глеб не знает. Нужно проверить, но сил на это нет; на неверных ногах подползает к раковине, смыть слезы и ощущение, липкое отвратительное ощущение грязи везде, где его только что касался хтонический… Андрей? Серафим? Не знает. Да и так ли важны имена, если тварь чужие лица меняет, как Глеб шмотки? Пускает воду и трет кожу; но сколько бы не пытался отмыться, кажется, что делает только грязнее. Набирает в рот воду, чтобы прополоскать; и тут же выплевывает, еще до того, как успел узнать вкус. Странный металлический знакомый привкус; такая же металлическая вонь теперь и в носу застревает. Глеб открывает глаза. Вода из крана льется вовсе не прозрачная. Темная, неприятная, красно-бордовая жижа вместо воды — и Глеб растерянно смотрит на текущую кровь секунду, две, три прежде, чем отшатнуться, наконец. Руки теперь в красных разодах, лицо перепачкано, и даже отросшая кудрявая челка, которую намочил случайно, тоже в крови — Глеб пытается вытереться одеждой, обтирает руки о штаны, пытается утереть лицо худаком, но не выходит. Викторов озирается по сторонам в поисках полотенца, но больше не обнаруживает знакомой кухни, евроремонта и белых обоев — вокруг только пожелтевшие советские стены, старая мебель, красное на грязной посуде, сваленой возле раковины. Глеб пятится, пытаясь нащупать в кармане ключи — но там больше нет ничего похожего, вместо холодного металла в руках Глеба — охапка мелких червей, облипивших что-то твердое, и Викторов в отвращении и ужасе кидает находку на пол: падает тоже связка, только вместо ключей на кольцо из-под брелка нанизаны сгнившие на половину детские пальцы. Глеб выворачивает оба кармана, не отводя взгляд от разбросанных червей, от выпавших пальцев: но вместо сворованого дважды айфона во втором кармане дешевая звонилка от самсунга с разбитым экраном. Телефон шлепается на пол, не включается и не мигает, а Глеб пятится, пятится, пятится, пока не спотыкается, заваливаясь на спину в коридоре, и больше не видит уже ничего, вырубившись, и, кажется, долбанувшись головой об острый край коридорной тумбы.