tua maxima culpa

      — Открой, Глеб, открой, ну же, это я, открой-открой-от… Глеб сильнее прижимается к двери, чувствует, как трясется под ним прессованная древесина; впрочем, он так хорошо знает Серафима — если тот захочет, ему ничего не стоит выломать нахуй эту хлипкую преграду, странно, что тот до сих пор просто увлеченно дергает ручку, причитая. Глеб слушает серафимов голос: вместо уверенности в нем теперь натуральный страх, и совсем непонятно, к чему эта актерская игра, кого он пытается наебать, ради чего разыгрывает сцену, когда еще минуты назад говорил совсем иначе, смеялся себе спокойно? Но от испуга, от чужого ужаса, от срывающихся наверх нервных ноток, почти что скулежа, у Глеба и правда сводит внутри… все. «Открой, пожалуйста, Глеб, ты не можешь не открыть, это же я, давай. Помоги, мне нужно, чтобы ты открыл, Глеб, прошу, в следующий раз может…» Глеб прижимается виском к поверхности, теперь, если закрыть глаза, ощущение, будто его трясет в вагоне поезда; так сильно ломится Серафим. Кажется странным, что дверь до сих пор не сломалась. Глеб молчит. Просто слушает, не издает стоически ни звука, хотя внутри все рвется, потому что с каждой секундой просьбы все более жалобные, и это даже не просьбы уже, а мольба — но Викторов даже не может пошевелиться, ему самому страшно, самого сковало так, что лишний раз старается не дышать. А потом за дверью все стихает. Просто резко все прекращается — Глеб стоит еще с минуту, слушая тишину и ощущая себя полным придурком. А затем дергает дверь. Распахивает ее одним яростным рывком так, что та громко стукается о стену; в ванной никого нет. Конечно же, в ней никого нет. У Глеба дергается глаз: он входит внутрь, смотрит глупо на пустое помещение, на мокрые следы на полу, на кран, с которого капает вода. Никого. Ни души. Глаз дергается еще раз, Глеб улыбается нервно, непроизвольно и хихикает вдруг, как сумасшедший. А затем смеется — оседает на пол, схватившись руками за голову, плечом приникая к бортику ванны, вспоминает вскользь, как меньше месяца назад также сидел здесь, сдерживая тошноту от таблеток, и как Андрей отпаивал дрянной газировкой и теплой водой, пока ему самому приходилось обнимать унитаз. И как после они вдвоем поехали в токсичку: он и Андрей, без Серафима. Глеб не спросил после, почему Сидорин не приехал, хотя думал, крутил эту мысль всю ночь, лежа на больничной койке. Но утром его все равно забирал Серафим, и Глеб просто не стал ничего выяснять, видя взволнованное лицо. Потому что правда в том, что не только лишь Сидорин в их ебанутом дуэте все хавал и прощал обиды. Далеко не только Серафим. Теперь же Викторов и сам не знает, зачем вспомнил его, зачем вспомнил Андрея: сейчас никто из них не зайдет в комнату, не успокоит, да и зачем? Серафим пропал, Глеб, очевидно, сошел с ума и словил шизу, иначе как объяснить это говно? Андрей же не захотел связываться с психом и съебал по-тихому. Сидит еще немного, жалея себя по привычке, затем встает. Мысли путаются, будто принял чего-то на душу, но это Глеб списывает на стресс. Поднимается на ноги, еще раз смотрит на ванну, закрывает капающий кран, и это на мгновение кажется чем-то неправильным. Вспоминается звук воды в кабинке душевой. И забывается также легко, стоит лишь мотнуть головой, прогоняя наваждение. Душевая в другом санузле, Глеб, успокойся и соберись, ну. И он действительно собирается: выходит, возвращается с тряпкой и стирает мокрые следы, но вдруг оказывается, что и следов на самом деле нет, пол сухой — видимо, и они померещились. Глеб уже не реагирует на это. Уже плевать, неважно. Обходит квартиру, просто так, убедится, что прав он, что права шиза, говорившая с ним голосом Серафима: в доме нет андреевых вещей, нет его кота, даже шерсти, и в моменте начинает казаться, что их и не было никогда, что они тоже Глебу привиделись, что все это сумасшествие, галлюцинация. А что если и Серафима никогда не существовало, что если и его Глеб придумал? Викторов крутит в голове эти мысли, поджимает губы, сжимает кулаки до боли, чтобы почувствовать, что хотя бы сам по себе существует, и выходит в коридор. Поднимает телефон, но даже разблокировать не успевает, слышит, как звонят в дверь. Глеб дергается от резкости звука, а затем послушно тянется в коридор, кладет пальцы на дверную ручку, но замирает на мгновение. Шиза шизой, но мало ли историй, где человек открывает дверь незнакомцу, а тот ему ножом в печень? Свои и так знают, что открыто. Своих всего двое: Серафим и Андрюша. Только вот существуют ли они? Глеб уже все под сомнение ставит. — Кто? — спрашивает он, и удивляется невольно, как голос дрожит в моменте. — Андрей. Голос действительно Федоровича, но Глеб переспрашивает по инерции: — Какой еще Андрей? — Твой. Федорович, — отвечают с той сороны, и Глеб раздражается невольно от того, как его передразнивают. — И хули тогда ты за дверью? — злится. Ему немного надо, чтобы разозлиться, на самом деле. — Особое приглашение нужно? Будто не знаешь, что и так открыто. — Может и нужно, — смеется за дверью Андрей. — Пригласишь? У Глеба сдают нервы. Он открывает дверь резко, почти настежь, и жалеет, что открывается та внутрь и не удастся ебнуть ею Андрюшку. — Входи. Просто хочется уже на кого-то выплеснуть ебучее раздражение, а Федорович сам виноват, что попался под руку. Уже и не вспоминается, как минуты назад жалел себя, а ещё раньше — молил богов, чтобы поскорее Андрейка приехал. Федорович же как будто не чувствует этого напряжения даже: правда входит, улыбаясь как-то странно, слишком довольно, словно кот, обожравшийся сметаны. Глеб сторонится, пропуская его в квартиру, но вместо того, чтобы просто зайти, Федорович вдруг встает вплотную к Глебу и… обнимает. Не по-дружески что-то развязно. По-хозяйски прижимает к себе, спуская руку на талию, так, будто имеет на это право, ведет левой ладонью по бедру, едва не лапая за задницу — Глеб не двигается несколько секунд, но не потому, что это ему нравится. Он просто застывает на месте в ахуе, мозг внутри не кликает, потому что Андрей, который вот так вот касается его это что-то, что просто не соотносится с реальным миром. Проще поверить в реальность шизы Серафима, чем… в это. Но это действительно происходит. Глеб отмирает, когда Андрей касается его подбородка, заставляя запрокинуть голову. Он улыбается, смотря в глаза. Глеб смотрит в ответ. Обычные у него глаза: голубоватые, чем-то похожи на глаза Серафима, ничего особенного. И, наконец, Викторов резко дергается, вырываясь из непрошенных объятий, смотрит недовольно:       — Охуел?! — но Андрей лишь изгибает бровь вопросительно.       — Прости, мне казалось, ты соскучился. Тупой? Притворяется? Глеб слишком зол и немного сбит с толку. Он хочет сказать так много, что сложно выбрать, с какого ругательства начать, но живот внезапно урчит, напоминая, что хозяин не ел со вчерашнего утра. И это почти знак: Викторов сразу же выбирает, с чего наехать. Недовольно разглядывает чужие (пустые совершенно) руки. — Тебя весь день, бля, дома не было, знал, что в доме нихуя, и не догадался продуктов купить? Еще и лапы свои… Лучше бы не приезжал тогда вообще, — выходит само собой настроение портить и себе, и Андрею, но на последней фразе Глеб вдруг осекается: разом вспоминается, как страшна и неприветлива пустая квартира ебаного съема. Пугается на мгновение, что Федорович и правда сейчас послушает его и уйдет; но Андрей не уходит. Только смотрит удивленно и спрашивает, будто действительно не понимает: — Ты голоден? — А ты как думаешь? — Глеба в тупик ставит его поведение. Кажется, будто что-то не так, но что — не понятно. — Ладно. Ты виноват, дважды, бля, значит ты оплатишь нам доставку из Самоката. Оглашает этот факт и смотрит, согласится ли на такие условия Андрей или нет. Обиды обидами, а выгода выгодой. Федорович жмет плечами. — Ладно. Если это тебя успокоит и осчастливит. Глеб выше вскидывает подбородок, еще раз оглядывая Андрея: выглядит обычно совершенно, так стоит ли искать проблемы там, где их вроде нет? Не знает. Возможно, Андрей просто... не хочется думать об этом, о том, как после совместной ночёвки на шее у Глеба появилась отметка. Поэтому не думает. Заходит в Самокат, на ощупь бредя вдоль коридора в спальню, подальше от Федоровича лишь бы, но вот только приложение не загружается. Нет сети, но есть значок подключения вайфая. Глеб заходит в настройки: подключение есть, а вот доступа в интернет у точки нет; бросается проверять роутер в спальню, но там все плашки горят, как положено. Так и застывает Глеб на коленях перед столом, морщась: есть-то хочется, а вот разбираться, что за хуйня — не особо. За спиной вырастает сам собой Федорович. — Что там? — Сети нет, бля, — охотно жалуется Глеб. Потом понимает, на кого можно скинуть проблему и продолжает еще охотнее, — разберешься? Андрей улыбается странно-растерянно, почти испуганно, будто его сейчас попросили ядерный реактор в порядок привести, а не разобраться с пустяковой ебатней. Но он не ерничает, не посылает нахуй Глеба, а послушно садится на колени рядом и тоже лезет под стол. Глеб переключается на мобильную связь, но там тоже глушак — нет даже «Е», полное отсутствие сети, из доступа — лишь экстренные вызовы. Настроение и без того хуевое снижается буквально на глазах; словно чувствуя это, Андрей оборачивается и тянется в карман худака, достает оттуда свой айфон, протягивает Глебу: — Закажи с моего, если так срочно. Глеб забирает, не говорит спасибо, просто выходит в коридор, опирается спиной о закрытую на защелку дверь второй спальни, включает экран. Смотрит на него тупо: в ответ на Викторова пялит улыбающийся Серафим, обнимающий его самого. Глеб на фотографии тоже улыбается; но в целом фотка дурацкая, сделанная шакально, и нравилась она одному лишь Сидорину, который поставил ее на экран блокировки и наотрез отказывался убирать, несмотря на глебово нытье по поводу. Странно видеть ее на чужом телефоне. Первая мысль: Серафим охуел распространять их общие фотки всяким подсосам вроде Андрюшки Федоровича. Вторая мысль: стойте, у Андрея, кажется, ещё вчера был ебаный поко. Глеб приглядывается чуть лучше: всматривается в полосу трещин у нижнего края, вспоминает, как долго извинялся за нее, ведь в порыве эмоций сам выбил у Серафима из рук телефон так, что экран покоцался. Защитки на нем не было как раз, так и осталась эта херня. Викторов переворачивает корпус, смотрит на чехол: просто черный, просто чехол, таких сотни, но Глеб знает, что этот конкретный Сидорину достался от Влада за пачку сиг. Поднимает голову. Отсюда не видно, что творится в спальне, но очень хочется спросить у Андрея напрямую, откуда же у него телефон Серафима. О судьбе айфона Сидорина, по сути, осведомлен был один лишь Глеб и сам прежний хозяин: они поссорились накануне утром, да так, что Викторов раз и навсегда решил уехать. Денег на руках было всего два косаря, и он, недолго думая, сбросил айфон передруга до заводских и заложил в ломбард. Всего-то и понадобилось, что знания почта/пароль от эпл айди, и, если подумать, то Серафим сам виноват, что все пароли держал в одной папке на незапароленном ноуте в их общей спальне. Правда уже днем они помирились; бедняге Серафиму пришлось воскрешать свой старый сяоми, чтобы до Глеба дописаться, но увидеться так и не успели: вечером, когда Глеб, весь день проторчавший в Невском центре, старательно баюкая обиды, вернулся, Серафима уже не было дома. А следующим утром Викторов с Андреем уже сидели в полицейском участке и писали заявление о розыске. Так откуда же у Андрея с такими приколами чужой телефон, который ожидал выкупа в ломбарде? Случайно проходил мимо, увидел, купил, или что? Успел списаться с Серафимом и выкупить для него, но не успел вернуть? Глеб щурится подозрительно; тревожно сжимается сердце в груди за ребрами. Если Андрей действительно тайно от Глеба его выкупил, чтобы вернуть Сидорину, зачем тогда отдал сейчас? Зачем показал? Почему не спросил с Глеба за тот поступок? Андрею в рот пальцы не клади, дай только наехать, и он за все эти дни даже не попытался?       Странно. Не бывает так.       Глеб открывает галерею, листает фотки: знает содержимое почти наизусть, настолько часто совал нос в чужой телефон. Открывает отдельный альбом: там только его лицо, иногда — его и Серафима. Вот только как это все сохранилось? Глеб удалял все. Из яблочного в распоряжении у него бывал лишь сидр, но здравый смысл подсказывал, что так быть не должно. Если в облаке ничего не хранилось, все должно потеряться бесследно. Если хранилось, то как Андрей без доступа к эпл айди данные восстановил? А если доступ был, то откуда, блять? Федорович на еблана не тянул, вряд ли бы стал копаться в чужом компе, да и доступа к ноуту Сидорина в Андрея не было вроде как. Сам Серафим отдал? Но зачем? Попросить выкупить одно, но после Андрей просто должен был передать телефон назад, если по-хорошему. Так откуда у него доступ к эпл айди Серафима?!       Глеб заходит в Серафимов сбер, вводит знакомые пять цифр, перед ним — счёт. Это ставит в ступор; нельзя войти в банк без номера карты, без подтверждения номера, а сим-карта пропала вместе с Серафимом и древним сяоми, его карта — вместе с картхолдером. Викторов смотрит неуверенно на экран: из яблочного у него в распоряжении только сидр был, конечно, может ли быть, что на яблоки правила простых пользователей андроида не распространяются?       Но здравый смысл говорит внутри: не может. Но и объяснить происходящее этот же смысл не может, к сожалению. Хочется спросить, что происходит, напрямую, но Глебу слишком не по себе, и он не идет в спальню к Андрею: страшно. Поэтому вместо этого юркает за дверь за спиной, бесшумно сдвигая задвижку. Прикрывает также тихо за собой и отходит чуть дальше, садится на кровать, превращаясь в один большой слух. Возможно, от нервов, но в этот раз спальня, от которой прежде бросало в дрожь, не вызывает лишних страхов. Глеб листает список контактов, находит телефон Андрея. Медлит чуть-чуть. Потом набирает. Сам себе не может объяснить, чего хочет добиться, зачем делает это, когда Федорович в соседней комнате, ну? Несколько коротких гудков, а затем удивленное «Серафим?» слышится словно из подвала, связь сильно заикается. Андрей дышит часто и переспрашивает, вот только Глеб не слышит звуков за дверью. Только в динамике.       Вот и приехали, получается: ведь кто-то из обладателей голоса и личности Андрея совершенно точно к нему отношения не имеет. Ощущение, будто Глеб попал в какой-то сон собаки, не иначе.