tua maxima culpa

      У Андрея пустеет в голове и твердеет в штанах: он даже не замечает, как ловко Серафим заталкивает его в тесную кабинку туалета, но ему так все равно на самом деле; пока Сидорин всем телом вжимает его в пластиковую стену, накрывая собой кажется, что ничего больше и не нужно. Знакомый запах заполняет ноздри, цепляется за одежду: у Серафима парфюм ядреный почти, его Андрей ни с чем никогда уже не спутает, так хорошо тот ему знаком. Серафимовы губы мажут по шее, пока свободной рукой тот оттягивает ворот худака, футболки, вгрызается мокро в основание шеи, цепляет зубами плечо и ключицы, втягивает кожу, пока Андрей хватается за чужие плечи. Выдыхает сквозь зубы, с трудом держится на ногах, плотно зажмуришвись. Если бы Серафим не держал — точно бы упал.       Сидорин вдруг отрывается, смотрит пьяно в глаза, спрашивает: — Хочешь? Хотел ли Андрей поебаться в туалете клуба? В целом нет, но с если с Серафимом, то все равно, где. Кивает. Ощущает, как сразу же лезут к ширинке, распускают ремень. Вжикает молния, а когда горячая рука касается члена, пусть и только сквозь ткань пока, у Андрея в голове взрывается фейерверк: цепкие пальцы уверенно ползут под резинку белья, обхватывают ствол, и Серафим ведет по длине, медленно сначала, на пробу. Андрей задушено всхлипывает, одной рукой повисает у Сидорина на шее, обнимая, другую тоже опускает ниже — хочется в ответ Серафима коснуться, хочется, чтобы он тоже… Но вместо члена Андрей вытягивает из кармана джинсов внезапно зазвеневший серафимов айфон: тот звонит приглушенно, раздражает и отвлекает, и Андрей недовольно сжимает его в руке. Серафим смотрит сквозь ресницы на это, снова целует. — Хочешь ответить? Валяй. Секретов нет, — и улыбается коварно, плотнее обхватывая Андрея снизу. Федорович прислоняет телефон к уху, сдерживая стон, прижимает свободным плечом, пока с другой стороны Серафим целует-сосет-кусает-целует кожу другого, уже горящую от этих стимуляций. Но улыбка сама собой сходит с лица, когда слышит, от кого принял звонок. В трубке — голос Глеба. Тот даже не дожидается, пока «Серафим» ответит, кажется, что и говорить Викторов начал даже до того, как Андрей трубку поднял: полузадушенный голос, тихий и обессиленный, беспорядочные извинения сквозь всхлипы и хлюпы носом: «Прости пожалуйста, ты не виноват, так будет лучше, я же только мешаю, прости-прости-прости, не могу больше-е…» Язык у Глеба не по хорошему заплетается, какое-то неприятное предчувствие сосет у Андрея под ложечкой: когда Серафим позвал пить, первый, впервые за полгода почти, Федорович не придал этому значения. Но теперь вот Глеб ревет в трубке, и все, что вставало мгновения назад, от его хныканья упало точно. Андрей пихает Серафиму телефон, ставит на громкую, теперь они вместе слушают одно. Глеб и не требует ответа как будто: словно ответ и не влияет ни на что уже.       Андрей не понимает, что случилось, ждет ответа от Серафима, и тому приходится беззвучно произнести короткое: «Немного поссорились». «Он дома?» — также тихо спрашивает Андрей. Серафим, надо отдать должное, хотя бы меняется в лице: пугается, слыша истерику на той стороне, это видно. Ему выебоны Глеба куда лучше известны, конечно он понимает, чему такое поведение чревато, и что нет в нем ничего хорошего. Пытается выяснить, где Викторов напрямую, но Глеб отнекивается. «Ты дома?» — «Нет» — «А где?» — «Зачем тебе?» — «Ну, приеду». — «Не нужно. Ты же с Андреем, так не порть себе веселье». Бросает трубку. Серафим все еще преступно близко, его ладонь где-то в районе бедер, хочется забить и продолжить, очень хочется, но Андрей все равно аккуратно убирает чужую руку подальше, сжимает пальцы в немой поддержке. У него на языке крутится вопрос из разряда «Что за хуйня?» и «Чем ты думал?», но вслух озвучивает лишь предложение вернуться домой, потому что, зная Глеба, извиняеться тот станет только перед очередной попыткой покинуть нахуй негостеприимный человеческий мир, и оба они это знают. Серафим растерян, будто действительно не уверен, что Глеб сейчас на новом муринском съеме. Андрей точно знает, что никуда Глеб не уходил: куда ему? Но цена ошибки может быть высока, поэтому делятся: Серафим обзванивает кентов и катится просматривать знакомые бары на своей бэхе, а Андрей путешествует на такси до Мурино с ключами Сидорина в кармане — предпочел бы поменяться, конечно, но права из них двоих есть только у Сима. Поэтому, когда открывает дверь, ощущения препоганые. Не он выбирал связаться с наркошей с переебанной ментлакой, но почему-то именно он разгребает теперь последствия этого выбора. Серафим кратко объяснил по дороге (пришлось сдаться под давлением): «Мы немного поругались, я заебался, позвал тебя, теперь выпить с другом — преступление?» И Андрей принимает ответ, потому что, конечно, выпить с другом — не преступление, а Глеб — истеричка ебаная, кто угодно бы понял желание Серафима съебаться, но внутри квартиры как будто бы возникают вопросы к человеку, который… к Сидорину вопросы, короче. Все перевернуто вверх дном. До этого Андрея в конкретно этой квартире не было, но он смутно догадывается, что разбитое зеркало шкафа-купе — ну, не совсем стандартное дизайнерское решение. От удара оно пошло трещинами, частично осыпавшись, на осколках внизу кровь, на зеркале — тоже кровь, грязно и неприятно. Из шкафов левее частично выброшены вещи, валяется раскрытый чемодан. Глеб, видимо, реально собирался по съебам, но в какой-то момент передумал. Андрей идет дальше, знает, что Викторов все еще здесь: по включенному свету в ванной и по тихим полузадушеным всхлипам из полуоткрытой двери догадывается.       Идет медленно. В спальне, дверь которой настежь открыта, тоже все перевернуто: Глеб истеричка, конечно, но истеричка с суицидальными склонностями, и Серафим, который раз за разом вызывает врачей, конечно же, знает об этом. Знал наверняка, что после такой «маленькой ссоры» вряд ли в башке Глеба останутся светлые мысли и критическое мышление, раз он всю квартиру переебал, наверняка прямо при Серафиме. И Сидорин понимал же, какими могут быть последствия, не мог не понимать, и все равно поехал в бар, где собирался с кайфом подрочить другу в клубном туалете — а может и не только подрочить. Андрею нет дела до Викторова, до их запутанных отношений с Серафимом, он вообще за то, чтобы Сидорин выбросил его нахуй из жизни, но такое отношение вроде как к близкому человеку чуть ли не впервые в жизни вызывает вопросы. Обидно за Глеба почти по-человечески. Для Андрея всегда, априори просто, истеричка — Глеб, прав во всем — Серафим, его же Викторов доводит все время, а Сидорин все равно носится с ним, носится, словно святой, не понятно зачем, какой же молодец, господи боже. Но так ли свят человек, бросающий очевидно влюбленного в него Глеба в истерике, чтобы потрахаться, сука, с другим (не менее влюбленным) другом?.. Возникает вопрос, который Андрей, конечно же, никогда не задаст. Входит в ванную. Там Глеб. Выглядит он плохо — бледный, с красными глазами и синяками под ними, будто не просто истерил, а только что закончил марафонить. Это, по сути, первый раз, когда они вот так видятся вживую: до этого Андрей долго избегал его, любуясь еблом Викторова только на фоточках в инсте, и беды не знал. Не было нужды с ним знакомится — кто бы знал, что причина для первой встречи окажется такой. Глеб вяло поворачивает голову в сторону: смотрит расфокусировано, щурится, как от яркого света, хотя, Андрей, конечно, не лампочка, чтобы сиять — если у него, конечно, нимб не сформировался за такие подвиги. Викторов смотрит и не узнает: Андрей молчит, оглядывает ванную, думает, примут ли его за Серафима, и если да, то хорошо это будет или плохо?.. В раковине — пустые блистеры знакомого атаракса. Он еще раз смотрит на Глеба, на то, как часто тот дышит, на прилипшие ко лбу кудри и бледную кожу. Андрей быстро доехал: сорок минут всего, но сколько времени Глеб уже сидит тут и сколько таблеток он в себя впихнул? Опускается на колени рядом, тянет на себя за подбородок, заставляя посмотреть. Глеб наконец-то разбирает, кто перед ним, кажется. — Ты… — ну, или не разбирает. — Андрей, — подсказывает. Глеб принюхивается по-собачьи, и Федорович видит, как медленно меняется его взгляд: на секунду от бессильной злобы тот даже становится осмысленным, и Викторов слабо толкает ладонью в чужую грудь. Андрей не сдвигается, конечно, ни на миллиметр, но попытка к сопротивлению засчитывается. — Где Сим? Глеб злится, но от того, что язык у него пиздец заплетается, выглядит это скорее смешно, чем драматично: но Андрею не весело, потому что он понимает. Понимает, в какой ситуации Викторов сейчас: звонил прощаться с любовью всей жизни, а Серафим даже не приехал сам, отправив домой своего подсоса, который весь Сидориным пропах к тому же, словно носом ткнул в больное. Парфюм у Серафима ядреный — и не только Андрей быстро выучился отличать его запах от прочих. — Ищет тебя по блядушникам. Мы разделились. По-человечески Глеба жаль; тот улыбается нервно и зло. Предлагает: — Ну так съеби ты тоже. Какая тебе разница? Скажешь, в пробке стоял. Вам же так даже проще будет. Если сейчас все закончится, — снова всхлипывает, подтягивает ближе к подбородку колени. Андрей только головой качает. Обнимает, чуть помедлив, смотря поверх кудрявой макушки. — Тихо. Набирает сначала скорую, потом — Серафима. Потому что так правильно, потому что ревность — не повод бросать другого человека умирать. Андрея потряхивает. Вначале даже кажется, что это не его трясет, а вагон метро под ногами: такое микроскопическое землетрясение, странно, что никто кроме него не замечает. Но когда сзади касаются плеча, становится ясно, что тряска только внутри Андрея. Девушка смотрит обеспокоенно: Федорович не знает ее, но она предлагает сесть, уступая место, спрашивает, долго ли ехать и не нужна ли помощь. Андрей заторможенно кивает, с трудом отпуская поручень, к которому присосался, едва зайдя в вагон, садится. Потом уже, через секунду наверное, доходит чужой вопрос, и он отчаянно отнекивается. Девушка отступает в сторону и выходит, кажется, через станцию. Даже сидя Федорович ощущает, как кружится голова. Едет, не отлипая взглядом от указателя станций, где они медленно друг друга сменяют, не зная, что будет страшнее: увидеть пустую квартиру или мертвого Глеба в ней. Время растягивается, застывает, как насекомое в смоле, и Андрею кажется, будто он и вовсе застрял где-то вне его рамок. На почти родном уже «Девяткино» подскакивает, тут же едва не падая, правда, но все равно торопится вон из вагона; в человеческой пробке в переходе расталкивает людей, пихает кого-то больно локтем, извиняется походя: не до них. На муринской стороне едва на бег не переходит. Откуда только силы, бля? Сердце стучит уже, кажется, не только в груди, но и в висках; дышать становится сложно, сжимает руки в кулаки, чтобы не ощущать, как трясутся пальцы. У парадной Андрей почти благодарит бога за то, что дом в пяти минутах от станции: если бы еще пришлось толкаться на автобусе, точно бы с ума сошел. Рывком открывает дверь. В моменте даже не задумывается, как открыл домофон другим ключом: родных-то у Глеба не забирал. Влетает внутрь, лампочка горит, но как-то особенно тускло, но первые пару секунд Андрея это не волнует: волнуют только мысли о Глебе, которые паникой пульсируют в черепной коробке. Минует двери, забегает по лестнице по памяти, поворачивает в коридор, застывает у лифта, и внезапно в мозгу щелкает, мысли проясняются, правда, лучше не становится: вместо аккуратной панели с кнопками новенькой многоэтажки перед Андреем запавшие облезшие кнопки советского лифта. Он видел такой последний раз еще в Красе, в доме, где жил с родителями.       Ошалело оглядывается вокруг: в нос бьет запах сырости и подвала, вместо светлых стенок типовых застроек пугающий бетон, выкрашенный в белый-голубой. Андрей отступает на шаг, на два, пятится, а затем разворачивается вдруг резко, метнувшись в сторону выхода, но за поворотом вместо двери в предбанник теперь лестница.       Темнота окутывает ступени, ведущие вверх. Во мраке тонут ступени, ведущие вниз. Андрей словно застыл где-то между этажами, а не зашел на первый с улицы. Где-то далеко капает вода. Федорович сильнее цепляется пальцами за стену. И что это за хуйня?